Я договорилась о срочной встрече с мистером Макнотоном, учителем Стеллы, и предупредила Ирину, что в следующий раз мы с Питом заберем дочь сами. Раз дело не в болезни – возможно, что-то не так в школе.

В половине четвертого Стелла вышла из здания. Ее замызганные носки и кроссовки резко контрастировали с кружевными чулочками и лакированными туфельками Лулу, которая шла рядом. Лулу что-то шепнула на ухо другой девочке, и они прыснули. Стелла улыбнулась, но как-то отрешенно. У меня сжалось сердце. Еще пару месяцев назад она, скрестив ноги, сидела на скамейке и увлеченно читала толстую книгу, спрятавшись от всего мира за длинными непослушными волосами. А теперь…

– Пит, а тебе идет борода! – подметил знакомый голос. Это была Эмми – на этот раз в облегающем платье в полоску. Я поморщилась. С утра я старалась проводить Стеллу в школу как можно быстрее, а после уроков ее забирала Ирина, так что с того дня, как Эмми забанила меня в ДНШМХ, мы с ней не пересекались. Она поприветствовала меня кивком, как ни в чем не бывало, словно она никогда и не называла меня «поехавшей».

Ладно, значит, играем в игру под названием «ничего не случилось». Я кивнула в ответ. Эмми стояла ближе к Питу, чем ко мне.

– Лулу хотела бы сделать парный костюм со Стеллой на Хеллоуин, – обратилась она к моему мужу. Эмми всегда таяла в его присутствии. Пит выделялся среди других уже не совсем молодых папаш точеными скулами и американским дружелюбием, но сам этого не замечал и потому казался еще привлекательнее.

– Ого! – воскликнул он. – Отлично! А кем они будут?

– Шарлотта, тебе ни о чем беспокоиться не придется, – уточнила Эмми с напускной заботой в голосе (хотя на самом деле она скорее хотела сказать: «Только попробуй сунуться»), а потом снова повернулась к Питу и продолжила: – Я обожаю такое! – Эмми вела в соцсетях блог под забавным названием «Икоточка», и там она частенько делилась фотографиями с детских праздников, прогулок и, конечно же, снимками восхитительных костюмов, которые шила для Лулу и ее младшей сестренки.

– Может, Стелла побудет у нас пару часов? Я сниму мерки, а потом девочки немного поиграют, – предложила Эмми.

– Спросим у Стеллы, – ответила я, воображая, как ее заставят делать колесо и смотреть видео про японские прически. Лулу лет с шести вела себя как подросток. Я отвела Стеллу в сторонку и тихо спросила: – Хочешь поехать к Лулу?

Хотя заранее знала ответ.

– О да.

Когда Эмми усаживала Стеллу и Лулу в минивэн, я заметила, что Пит украдкой вытирает глаза.

– Ты чего? – прошептала я.

– Прости, – ответил он и заморгал. – Просто не верится, что она сама захотела в гости. Такой огромный шаг для нее.

Я кивнула, чувствуя странную пустоту. «О да». В последние месяцы Бланка тоже мне так отвечала на каждую просьбу, но ровным счетом ничего не делала.

Мистер Макнотон встретил нас и проводил в класс. Невысокий и пышнотелый, с густой бородой и очками в черной оправе, он напоминал персонажа из книг Беатрис Поттер. Забавно было думать, что под его коричневым твидовым пиджаком скрывается пушистый серый мех, а живет он в норке под кустом, за крошечной синей дверцей.

Мы устроились на низких стульчиках вокруг небольшого стола. Мистер Макнотон улыбнулся и сказал:

– Сразу хочу вас успокоить: со Стеллой все прекрасно. Я тут подготовил ее работы, взгляните сами. – Он разложил перед нами листочки: несколько задач на деление, которые она могла решить еще пару лет назад, незамысловатый рисунок корабля викингов и письменное упражнение, в котором нужно было расставить запятые, а затем придумать свое предложение по образцу. Почерк был аккуратным и мелким, хотя раньше Стелла всегда писала крупно, торопливо и неразборчиво. Вот какое предложение с запятыми она придумала: «На ужин у них были ростбиф, картошка, горошек и торт». – У нее чудесный почерк, – отметил учитель. – А, как известно, почерк – это чрезвычайно важно, это основа основ…

– Но в наше время все печатают на клавиатуре, – перебила я. «Ростбиф»? Откуда он взялся? Когда это Стелла ела говядину? И почему корабль такой неровный, один конец длиннее другого? Стелла ведь прекрасно знает, что викинги строили корабли иначе – делали нос и хвост судна одинаковыми, чтобы при встрече с айсбергом можно было легко развернуться.

– Если так пойдет, скоро ей будет разрешено писать ручкой, а не карандашом[11], – объявил Макнотон.

– Замечательно! – поддержал Пит, хотя почти всем одноклассникам разрешили перейти на ручки еще в третьем классе. Да и вообще, что толку в красивом почерке, если просто переписываешь банальные предложения?

– А вы ей даете дополнительные задания? – уточнила я. – Помните, я вас просила в начале четверти. Она очень способная. Ей нужны задачи посложнее. Если ее не стимулировать…

Макнотон собрал листочки в стопку.

– Ее, похоже, все устраивает. – Он указал на стену у двери, где висел плакат с разноцветными бумажными кармашками, и объяснил, что каждое утро дети берут палочку со своим именем и вставляют ее в один из кармашков, выбирая тот цвет, который соответствует их настроению: синий – если чувствуют грусть или тревогу, красный – раздражение, желтый – растерянность и зеленый – радость и готовность к учебе. – Стелла всегда выбирает зеленый цвет, – добавил он, улыбаясь нам так, словно о таком мечтает каждый родитель.

Я снова взглянула на ее работы – и вдруг все поняла. Догадалась, откуда взялись странный почерк, ростбиф, картошка, горошек и торт…

– Вы уверены, что говорите о той самой Стелле? – спросила я и показала на телефоне фото дочери с бледным, сосредоточенным лицом и огненной копной волос.

– Хм-м-м, – протянул Макнотон. – Да, это она.

– Почему вы замялись? – тут же спросила я.

– У нее новая прическа?

– Она просто причесалась, – пояснил Пит.

Меня начало охватывать негодование.

– Если мы говорим об одной и той же девочке, вы ее совершенно не знаете. У нее очень высокий IQ, намного выше нормы.

Макнотон вежливо улыбнулся, но по его глазам было видно, что он только что перевел нас из категории обычных родителей в разряд докучливых.

– Она проходила тест на IQ?

– Нет, мы решили, что это ни к чему. Но она читает на очень высоком уровне, вы не могли этого не заметить! Пит! – Я коснулась его колена. – Она читает запоем, подтверди. Научные книжки и исторические тоже. Она уже почти эксперт по аэродинамике.

– У меня на уроках читать она не особо-то хочет, приходилось заставлять, – заметил Макнотон.

– Мы точно не знаем, внимательно ли она читала все эти книги, – сказал Пит, почесав затылок. – Может, она их просто листала, чтобы ни с кем не общаться, а теперь у нее появились друзья, и книжки ей больше не нужны.

– Нет, она их читала! – возмущенно возразила я. – Ты был на работе, а я видела все своими глазами. Она часами сидела с книгой, а потом рассказывала мне о прочитанном.

Макнотон явно хотел поскорее закончить разговор.

– С вашей дочерью все прекрасно. Ее уровень чтения вполне соответствует возрасту. Нет никаких причин для беспокойства. С орфографией, пунктуацией, словарным запасом – полный порядок.

– Говорю вам, она знает больше слов, чем многие взрослые, – продолжала я, и мой голос предательски задрожал. Макнотон больше не казался мне милым толстячком из сказок Беатрис Поттер. Нет, он превратился в мистера Макгрегора, пузатого фермера, который с удовольствием охотился на кроликов.

– Милая, – предупреждающим тоном сказал Пит и, погладив меня по колену, обратился к Макнотону. – Что ж, выходит, учебный год начался отлично! – Пока мужчины обменивались рукопожатиями, я молча смотрела на доску настроений, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорвать ее. Кто, черт возьми, вообще сможет выбрать всего один цвет и всего одно чувство? Разве что тот, кто мертв внутри. Но это точно не про Стеллу. Она чувствовала все и сразу, ярко и остро. Ее цвета – индиго, багровый и золотой. Да что там, вся палитра заката!

⁂

На обратном пути я кипела от негодования.

– Он, по сути, сказал, что Стелла – заурядная. Но она совсем не такая! Он даже не попытался ее понять.

– Кажется, тебе очень важно, чтобы Стеллу признали одаренной, – заметил Пит.

– Признание не имеет значения. Она одаренная – это просто факт, как рыжий цвет волос.

– Она умница, но, возможно, не такая гениальная девочка, как мы думали. И, может, это даже к лучшему. Я читал, что детям-вундеркиндам нелегко в жизни: они часто растут несчастными и далеко не всегда добиваются успеха. Счастье все-таки важнее гениальности, разве не так?

– По-твоему, нормально так резко измениться всего за несколько недель? Ты так хочешь, чтобы она вписалась в общество, что даже не видишь, что с ней творится.

– Ты несправедлива, – ответил Пит. – Я уделяю дочери все свое внимание.

Правда, его обещание проводить субботы с семьей продержалось ровно одну неделю – потом они заключили сделку с Home Depot, и работы стало еще больше.

Я думала, что Пит высадит меня у дома и вернется в офис, но он остался. Когда я достала кусок масляного хлеба, он внимательно посмотрел на меня.

– Ты вообще что-нибудь ешь, кроме него?

– Он помогает от утренней тошноты, – раздраженно ответила я. – Меня волнует другое: почему Стелла так много ест?

– Доктор сказал, что с ней все в порядке. Слушай, давай я приготовлю тебе что-нибудь нормальное, с белком…

Я лишь отмахнулась.

– Она все время что-то пишет в своем дневнике. Возможно, у нее гиперграфия, а это симптом…

Пит покачал головой.

– Похоже, тревога – твое естественное состояние.

В этот момент мне пришло сообщение – от врача.

– Анализы у Стеллы в норме, – сказала я. – Никаких проблем с щитовидкой.

Пит промолчал, но вид у него был донельзя красноречивый.

– Хорошо, – произнесла я. – Постараюсь… как ты там говорил? Расслабиться и спокойно вынашивать малыша.

Я поднялась в спальню. Думала лечь спать, но вместо этого залезла на Mumsnet[12] и стала читать посты про внезапные изменения в поведении детей. Оказалось, что адренархе – гормональный скачок, возникающий примерно в семь лет, – порой вызывает у ребенка вспышки ярости. Воздействие тяжелых металлов иногда порождает тревожность и непослушание. Чем больше я читала, тем острее ощущала одиночество. Никто не рассказывал, почему ребенок вдруг может стать покладистым и спокойным. Никто, ни один человек во всем интернете, не понимал моего беспокойства.