Она была в комнате дочери, когда завыли сирены, разрывая уже изодранное ветрами небо, выдергивая ее из оцепенения. Сколько времени она сидела, задумавшись, перед шкафом? В нем все так аккуратно – ряды туфель на нижней полке, колготки в ящиках, футболки и свитеры разложены по цвету и ткани… Свет внезапно померк, в окна начал хлестать дождь, все случилось так быстро, сирены продолжали выть, ветка ударила в стекло, усеяв комнату осколками. Нора отступила к стене, страх, страх, страх, в открытое окно она увидела соседние сады, перевернутые стулья, изломанные кусты, потоки воды, несущиеся с крыш, и поняла, что происходит. Она видела немало репортажей о торнадо, ураганах, бурях, там советовали спрятаться в ванне, если больше некуда, она так и поступила – свернулась клубком, звуки усиливались, смешивались внутри нее и вокруг, сверху и снизу, треск, дрожь, грохот, глухие удары, ночь наступила посреди дня, она закрыла глаза, чтобы смерть оказалась внезапной, подумала о Лени: дочь с Джоной, в безопасности; подумала об Эдди: он далеко, и в следующий миг ее сердце оборвалось, как будто ее сбросили с обрыва, все ее органы будто расплющились, желудок, легкие, кишечник, все тело летело вверх тормашками, она выгнула спину, упираясь руками и ногами в стенки ванны, она была камнем на праще, ядром на катапульте, парализованная мощью ветра, просто пытаясь выжить. Время сжалось, сознание расширилось, глаза зажмурились, по ту сторону век метались черные пятна, последняя серия толчков качнула ее лодку, и та остановилась. Через несколько минут она осмелилась медленно открыть глаза, она была жива, лежала в ванне, заваленной ветками, листьями, кусками гипса и цемента, на пропитанном водой ковре из мха и папоротников. Она села, не подумав о том, что могла быть ранена, но, похоже, не была, ну, может быть, ребро треснуто или сломано, догадалась она, прислушиваясь к своим ощущениям, царапины, множество синяков, – она оказалась на краю леса, совсем недалеко от дома.

Еще не оправившись от потрясения, она прошла, пошатываясь, несколько метров, и вдруг увидела впереди огромное пространство, покрытое руинами, все было разрушено, стены обвалились, крыши обрушились или исчезли, унесенные смерчем. И когда она смотрела на эти разрушения, из самых ее глубин поднялась тревога, мощная потребность, возникшая вовсе не в результате размышлений – хотя позже, думая о причинах своего поступка, она поняла его логику, – тот же инстинкт выживания, что заставил ее вцепиться в края ванны, теперь приказывал бежать со всех ног, скрыться в лесу, исчезнуть.

Она мчалась между деревьями и кустарниками, несмотря на судороги, сводящие икры, пальцы, плечи, несмотря на головокружение, спотыкаясь о корни, налетая на стволы, она добралась до тропы, которая шла через лес, и побежала дальше, пока не выскочила на поляну. Серое небо постепенно прояснялось, светлело. Успокойся, Нора, подумай, куда ты идешь? Ее методичный ум заработал, оценивая ситуацию, возможности, у нее не было ничего, ни документов, ни денег, но вернуться назад невозможно, один взгляд в сторону города вызывал у нее приступ паники. Ответ, неожиданный и очевидный, дала ей сама природа, подсказав место, где она могла бы найти убежище. Она знала название деревушки и ее приблизительное местоположение, нужно только как можно скорее добраться до ближайшего вокзала, в пятнадцати километрах отсюда. Она продолжила идти не помня себя, словно в забытьи, мозг работал на максимальных оборотах, меньше чем через три часа она добралась до вокзала, уже стемнело, но несколько поездов еще шли на север, она села в первый – если появятся контролеры, она скажет, что ее ограбили, женщина ее возраста, ее вида не вызовет подозрений. Контролеров не было. В зале ожидания она села рядом с молодыми людьми, которые тоже куда-то ехали, они предложили ей газировку и чипсы. Она заснула там, в неудобном кресле, и спала без снов и кошмаров. На рассвете она умылась в туалете, причесалась, подошла к первому автобусу, который шел на восток, и рассказала водителю свою короткую историю, завершив ее словами: «Я возвращаюсь домой». В каком-то смысле так оно и было. Она возвращалась к себе. Четыре часа спустя она увидела деревушку с невысокими домами и узнала его – точно как на открытке. Она пошла по грунтовой дороге, ведущей к старой овчарне, и увидела фургон Эрнеста. Тиски, сжимавшие ее легкие, будто разжались, и она поняла, что достигла конца пути. Она громко позвала его по имени, и он, ошарашенный, выскочил из-за фургона, за которым собирал помидоры. Эдди звонил ему накануне, рассказал о смерче, о разрушениях, о ее исчезновении, о том, как они с Лени напуганы, а теперь жена брата стоит перед ним, с трудом подбирая слова – она едва начала находить ответы на вопросы, которые сама же себе задавала. Она бросилась к нему на грудь, и слова наконец полились:

– Я задыхалась, Эрнест, я и правда должна была умереть от чего-то более ужасного, тяжелого, мощного, чем ураган, я не знаю, чем это доказать, но точно знаю, я слишком долго проходила мимо своей жизни, и это моя вина, никто не заставлял меня сходить с пути, идти другой дорогой, но, Эрнест, стоит только подумать об этом, стоит только об этом заговорить, и у меня подкашиваются ноги, перехватывает дыхание, я рассыпаюсь на куски, мне нужна пауза, передышка, я прошу у тебя убежища, и если ты не можешь мне его дать, позволь мне остаться хотя бы на одну ночь, и завтра я уйду, но, Эрнест, я не вернусь, я пойду дальше, на север или на восток, я не вернусь обратно.

Он чувствовал себя как любовник, к которому она прибежала тайком, как соучастник преступления, и ему это не нравилось, восемнадцать лет назад он нашел брата не для того, чтобы теперь потерять его или стать его врагом, но он согласился – на некоторое время, потому что боялся, что если откажет, она сделает, как сказала, и никогда не вернется, и это он будет виноват, потому что с того самого момента, когда она распахнула перед ним дверь почти двадцать лет назад, он испытывал к ней особое чувство, он был ей должен – и теперь возвращал этот долг.

Он больше не произносил имен Эдди и Лени, хотя каждый день старался узнавать, как у них дела. Они почти не разговаривали – она поняла, что ему нужны тишина и одиночество. Она помогала ему ухаживать за огородом, набирать воду, собирать бузину и яблоки в соседнем саду. Она надевала его одежду, пока ее вещи сохли после стирки, они были слишком большими, и она выглядела смешно в его штанах, подхваченных прищепкой, в его брюках с подтяжками, которые ей приходилось подворачивать десять раз. По вечерам он доставал из чехла гитару и играл песни семидесятых, «Girls will be boys and boys will be girls, It’s a mixed up, muddled up, shook up world, except for Lola»[5], а потом они ложились спать в фургоне, повернувшись друг к другу спиной, и вставали вместе с солнцем. Эрнест готовил кофе, подавал чашку Норе, она говорила спасибо – и все, и потом каждый занимался своим делом. Но однажды вечером Нора запела вместе с ним: «Hey babe, take a walk on the wild side»[6], вечер был таким мягким, дул ветерок, качались травы, «Jackie is just speeding away, Thought she was James Dean for a day, Then I guess she had to crash»[7], к ней вдруг вернулась юность, когда она ездила с друзьями в походы, когда они вместе целовались под заброшенным мостом и танцевали дни и ночи напролет до тех пор, пока не падали от усталости. Все они давно отдалились друг от друга, даже Нора с ее лучшей подругой, Лиз, они обедали раз в неделю, когда Нора еще работала дизайнером, а теперь пишут друг другу раз в год, подводя итог прошедших месяцев, и каждое из этих писем – длинный список событий из жизни их мужей и детей и всего пара строк о себе, потому что на большее не хватает сил или потому что говорить уже не о чем. Возможно, все было бы иначе, если бы они не отказались друг от друга, думает Нора. Машинально сует руку в задний карман, чтобы достать телефон, и с этого маленького и бессмысленного жеста начинаются изменения. Из пустого кармана возникает тень той связи, той нити, которая связывала ее с дочерью, слышится неумолкающий шепот тысяч сообщений, которыми они обменялись. Их любовь, словно смятый листок бумаги, внезапно развернулась в ее сердце. До этого самого момента она даже не думала о том, чтобы связаться с семьей. Иногда ей становилось грустно, когда в памяти мелькали образы Лени, Эдди, родителей и даже Джоны, но она не жалела о своем решении: у нее не было выбора, она не бросила их, она просто спасала свою жизнь. Но в тот вечер, когда пальцы, не найдя телефона, нащупали грубую ткань брюк, она подумала об огромном целом, в которое складывается все, что она потеряла, о своих компромиссах, просчетах, незаметных отклонениях, которые привели молодую, свободную девушку, какой она была в свои пятнадцать лет, сюда, к этому фургону. Она подумала о том, чему научила Лени, что передала ей, иногда сама того не желая, о привычке жить по накатанной, о том, что теперь исторгло ее саму из ее жизни. Она думала о своей любимой дочери, более ловкой и легкой, чем птица, о ее смехе, в котором все еще звучало детство. Она думала о тамблинге, об энергии, рожденной отчаянием, которое она отказывалась замечать. Точки соединились в ее душе, как на рисунке из детской раскраски, и глубокий смысл ее побега наконец проявился.

Они поехали туда, где должен был состояться чемпионат. Они приехали позже, чем хотели, с каждым километром погода становилась все хуже, приятная свежесть сменилась холодом, затем превратилась в ледяную стужу, дороги завалило снегом. Нора дрожала на пассажирском сиденье, и по мере того как они приближались к цели, все сильнее становилась тревога, с которой под конец она едва могла справиться. Наступил вечер, темнота становилась все непрогляднее из-за метели, и вот появился купол спортивного зала, его звуки, музыка, огни, Эрнест набросил ей на плечи свое пальто.

– Поспеши, – сказал он. – Делай все, что считаешь нужным.

Нора вышла из машины, ноги едва держали ее.

– Давай! – подбадривал Эрнест. – Я обязательно тебя дождусь.

Она шла через грязь, окружавшую спортивный зал, запачкала свои красные брюки, подошла к площадке, где проходили соревнования; участницы сменяли друг друга, некоторых она знала, серьезные соперницы, но мысли ворочались медленно, она видела все как в тумане, и вот появилась Лени в своем синем купальнике, ее любимая, потрясающая дочь, крепкая, прямая, бросающая вызов всему залу. Нора шагнула вперед, Лени выбежала на дорожку, опасные и великолепные движения, десятисекундная вспышка, и Нора, невидимая, парила рядом с дочерью, потом Лени приземлилась, встала, их глаза встретились, и ее взгляд испепелил Нору, сжег все планы, слова, жесты, тщательно подготовленные в пути, она снова почувствовала себя беспомощной и сбежала; она убежала, хотя все в ней хотело остаться с дочерью; в зале звучали аплодисменты и радостные крики, она пробивалась к выходу в холл, вытирая рукавом слезы, она ненавидела себя, чувствовала себя жалкой, она вышла, на парковке было темно – даже непонятно, куда идти, и вдруг услышала крик: «Мама!» Она обернулась – ее дочь, ее маленькая девочка, ее ребенок босиком шел к ней по снегу, и это зрелище, этот крик заставили ее очнуться, она бросилась к Лени, сняла пальто и укутала ее, прижала к себе, чтобы согреть своим теплом, и не было больше ни ненависти, ни страха, ни сомнений, ни желания бежать, была только ее безграничная любовь.

– Ты вернулась, – прошептала Лени, – ты вернулась, мама, ты жива.

– Я жива, – ответила Нора. – Я вернулась, чтобы убедиться, что ты тоже жива, не только для других, но и для себя.

Она не успела договорить: Эдди выбежал на улицу и бросился к дочери, а за ним Джона, Эдди и Джона, потрясение Эдди и радость в его глазах, потрясение Джоны и злость, исказившая его лицо.

Она видит его раньше других: плотную тень среди других теней, темнее темноты, которая окружает их, массивную и враждебную форму, бесшумно возникшую за спиной Эдди. Нора замирает, медведь готовится прыгнуть, она видит его напряженные мышцы, широко открытую пасть, блеск в желтых глазах, она видит, что происходит, видит трагедию, которая приближается, но тут Джона достает оружие, вытягивает руку, выстрел гремит в сердце Норы, кровь заливает снег, пачкает ее брюки, зверь рычит, пошатывается, отступает, исчезает в ночи, Эдди падает, а вместе с ним и дочь.

Нора бросается на колени рядом с Эдди, Лени отползает, потрясенная, тоже в крови. Прежде чем попасть в медведя, пуля ранила ее отца, прошла навылет сквозь его плечо. Эдди тяжело дышит.

– Все будет хорошо, – говорит он, – все в порядке, не переживай.

Нора берет его за руку; несмотря на холод, ее рука влажная от пота, их пальцы переплетаются, время перематывается назад, они больше не здесь, на этой ледяной парковке, они сидят друг перед другом на рождественской вечеринке, в ярко освещенном, украшенном гирляндами зале, собирают с пола раздавленные брауни и эклеры, он говорит: «Меня зовут Эдуар Бауэр, но лучше просто Эдди». Она устало улыбается, она смотрит направо, налево: вокруг ни давящих стен, ни зыбучих песков. Она выпускает его руку, встает и думает: да, все будет хорошо.