Она заканчивает приводить себя в порядок. После отборочного тура Лени почувствовала, что прядь на виске выбилась из прически. Закрыв глаза, она на мгновение снова ощущает прикосновение пальцев Норы, скользящих по ее голове, закручивающих волосы в пучок, закрепляющих его – не слишком высоко, не слишком низко. Она снова чувствует, как губы матери касаются ее щеки – осторожный поцелуй, чтобы не испортить макияж. Отсутствующая мать заполняет собой всю раздевалку. Ее нежный взгляд, когда она закрывала дверь, уходя на трибуны, полная поддержки улыбка.

Лени убирает в сумку расческу и косметичку – все, что у нее осталось от прошлого: спортивная сумка и принадлежности, спортивный костюм, который она взяла с собой в тот день, куртка, чудом оставшаяся в клубе, и телефон Норы. Она не расстается с ним ни на минуту, регулярно заряжает, иногда включает на секунду, чтобы увидеть на экране фото, которое отец сделал в их саду. Мать обожала эту фотографию – луч света, золотая трещина в грозовом небе падает на них, окружая божественным сиянием. Она прекрасно помнит тот день, ей, наверное, было двенадцать, как только они сфотографировались, началась гроза, загрохотал гром, они побежали в дом, спасаясь от дождя, и Лени бросилась в объятия Эдди. А Нора смеялась: «Чего ты боишься? Мы в безопасности!»

В мотеле она чуть не рассказала отцу обо всем. Когда увидела, что он доверяет ей. Он говорил с ней как со взрослой, о любви и о лжи. Но у него внезапно поднялась температура, и это оказалось временным спасением – отсрочило необходимость принимать тяжелое решение. Если она поймет, что должна открыть правду, придется рассказать обо всем – и о романе Норы и Джоны, и о том, в каком ее мать была отчаянии. Два удара ножом в его сердце, но ради чего? Правда не вернет маму, только усилит боль. Но если она ничего не скажет, ей придется одной нести этот груз. Невыносимо хранить тайну, о которой другому неизвестно, хотя она имеет к нему самое прямое отношение. Разве, отказываясь говорить правду, она сама не становится соучастницей преступления? Разве не она теперь обращается с отцом как с ребенком? Что она за дочь, если может молча смотреть на то, как зарождается его дружба с человеком, который – и она это знает! – предал его? Что она за дочь, если не может по-настоящему возненавидеть Джону?

Но она промолчала. Вот и прекрасно. Сейчас она понимает: вряд ли можно было выбрать худшее время, чтобы посеять хаос. Через несколько дней все изменится, они с отцом переедут в новую квартиру. Избавившись от неловкого соседства, она сможет как следует все обдумать.

Она слышит свое имя. Нужно возвращаться на площадку, скоро начнутся финальные соревнования. Ее результат – лучший, поэтому выступать она будет последней. Она видит тренера, ищет среди зрителей отца, не находит и начинает волноваться. Джона предупредил, что во время квалификационных соревнований Эдди будет отдыхать – Лени совершенно точно допустят к соревнованиям, так что на этом этапе никаких сюрпризов, кроме несчастных случаев, не ожидается. Но вот финал – совсем другое дело.

– Я дал ему жаропонижающее, – объясняет Джона. – Велел принять теплую ванну. Он придет. Но даже если будет слишком слаб и не сможет прийти, мысленно он с тобой.

Не в силах удержаться, Лени говорит:

– И все-таки это странно. То, что вы теперь лучшие друзья.

– Мы помогаем друг другу, – отвечает Джона. – Это другое. Соберись, ладно? Ты должна взять эту медаль.

Она уже не уверена, хочет ли этого. Пять лет она бегает и прыгает, спасаясь от страха. Соревнования – ее союзник. Это бесконечная лестница: за каждой пройденной ступенью появляется новая. Пять лет соревнования держат ее сознание в коконе, как паук, обвивающий нитью добычу – добычу, которая сама согласилась быть пойманной. Пять лет – профессиональному спортсмену всегда есть чем заняться вместо того, чтобы любить, тусить с друзьями, жить как обычный подросток. Спортсмен всегда занят. Война началась? Кто-то умер? Оставьте сообщение, спортсмен отправился биться за медаль.

Но смерч все перевернул вверх дном. Соревнования ее больше не интересуют. Не потому, что теперь она смотрит в будущее с большим оптимизмом. Она по-прежнему будет рада, если доживет до сорока и умрет не слишком мучительной смертью. Все так же уверена, что точка невозврата давно пройдена и технологический прогресс не спасет человечество.

Но что-то все-таки в ней изменилось, и это не внезапно появившаяся надежда – она нашла новый способ быть свободной. Вместо того чтобы убегать, она решает вернуться в мир и брать все, что можно, наслаждаться, исследовать. Она больше не стремится ни к званиям, ни к наградам, она хочет ощущений на грани, ей нужны изумление, трепет и возбуждение, опьянение, головокружение – и не только на гимнастической дорожке. Она думает о матери, о словах, которые та выбрала, когда говорила о туннеле: ты идешь по нему, а он становится все длиннее, все длиннее… Внезапно человечество представляется ей муравейником: внутри темно – и каждый в своем туннеле. Но Лени не станет трудолюбивым насекомым, которое выполняет поставленную задачу, а потом умирает, не привлекая к себе лишнего внимания.

– Смотри, – внезапно говорит Джона. – Вон он.

Лени переводит дух. Отец пробирается между сидящими на трибуне зрителями, он увереннее держится на ногах, идет к своему месту – напротив дорожки, несколько рядов вверх за спинами судей. Он улыбается ей, радостно машет рукой.

– Если не собираешься делать этого для себя, – добавляет Джона, словно догадавшись о том, что творится у нее в душе, – сделай для него.

– И для тебя, – отвечает она.

– И для меня, – соглашается он.

Зрители беснуются. Организаторы требуют тишины, Лени закрывает глаза, она не хочет видеть соперниц, не хочет знать, что у них за программа и как они с ней справляются, она погружается в себя, запирается в подземелье, куда никому нет хода, слегка сгибает ноги, держит прямо спину, вытягивает руки, выпрямляется – несколько ритуальных движений, и она больше не привязана к времени и пространству, все, что ее окружает, отодвинуто на край сознания – голос в микрофоне, аплодисменты зрителей, крики тренеров, – она парит, пока Джона не хлопает ее по плечу:

– Лени, твой выход, пора!

Лени Бауэр расправляет грудь, делает глубокий вдох, делает шаг вперед, и для нее тут же наступает тишина, она – сила и восторг, мощь и тайна, все затаили дыхание, она взлетает все выше, прыгает и подскакивает, нереальная и потрясающая, десять секунд – десять секунд, во время которых она прикасается к самой сути жизни, растворяется в ней, десять полных чистой радости, прекрасных секунд, в бесконечности, до последнего сальто. Изящное приземление, ноги вместе, руки подняты, поклон судьям, и она поворачивается к зрителям, которые аплодируют ей, к отцу, который вытирает слезы, направляется к Джоне, он ждет у края дорожки.

– Ты ее заслужила, – говорит он, – эта медаль твоя, чемпионка, ты была грандиозна, невероятна.

Он обнимает ее, но она не обнимает его в ответ, ее сердце замерло – между двумя трибунами, у дверей, ведущих в холл, она видит фигуру, мираж, галлюцинацию, а может, это безумие, – но она узнаёт лицо, которое так часто целовала, каким маленьким оно кажется отсюда, из центра зала.

– Отпусти, Джона, оставь меня!

Она вырывается из его объятий, зрители продолжают аплодировать, поднимают волну на трибунах, Джона ничего не понимает.

– Лени, давай сядем, – говорит он, – жюри сейчас выставит оценки.

Но Лени не слушает его, она бежит.