Нагрянул шторм. Черные тучи. Птицы оглушительно загалдели, потом умолкли. Комнаты заполнила новая тень. Пауки попрятались в доме. По утрам мы с Линос сидели на полу у края кровати и молились, положив ладони на покрывало. Отец с другими мужчинами ушел помогать смотрителю маяка, натянув свои высокие резиновые сапоги, которые я люто ненавижу, потому что, если он упадет за борт, они утащат его на дно. Он вернулся краснолицый, с кровоточащими руками. Я смочила их водой и завязала ему шнурки на ботинках. Ветер охватывал весь дом.

За ночь волны унесли двух овец, улизнувших из загона. Некоторые лодки не вернулись, женщины выстроились внутри маяка, чтобы послушать по радио береговую охрану. От их дыхания запотели окна.

Линос держала на подоконнике вереницу сосновых шишек, которые изучала по утрам. Я наблюдала, как она сидит на полу рядом с Илисом. Она отдирала верхний слой и объявляла Илису, что день будет сухим, или если шишки оказывались сжатыми и жесткими, то говорила, что пойдет дождь. Иногда шишки оказывались ломкими и разламывались пополам. Тогда она ласково приподнимала ухо Илиса и шептала, что она не уверена, и снова опускала.

По утрам окна обволакивал туман, и я рисовала на стекле рыбок, тюленей, рожицы. Если дождь лил как из ведра, я запиралась дома. Я выбегала во двор, чтобы набрать в кастрюли земли и высадить в них фасоль. Мне подумалось, что фасоль пригодится нам весной. Когда появились белые проростки, я вдруг вспомнила, как бледная мама лежала в своей темной комнате, свернувшись в клубок.