Джоана наносила красную помаду и ярко-розовые румяна. Когда она вошла в наш дом, то вобрала голову в плечи. Она сказала, что ей нравится мой наряд – длинное бархатное платье с внушительным бантом пониже спины.

– Повернись-ка! – воскликнула она. – Выглядишь как персонаж из Диккенса. Или кинематографа. Прекрасная юная героиня.

Я поблагодарила Джоану, а за ее спиной отец поднял брови и беззвучно произнес: «КЕРОСИН». Только таким способом можно было уговорить его пригласить их обоих на обед.

– Ты великолепна, Манод, – сказал Эдвард, вручая мне бутылку виски, привезенную с собой.

Я отмахнулась от него. Мне было так приятно, что Джоана сделала мне комплимент. Мне опротивел свой собственный вид, в котором я всегда представала перед ней: волосы мокрые, прилипшие к голове, кожа сухая и прыщеватая, юбка потрепанная, облепленная грязью и песком после наших прогулок.

~

Джоана завизжала как дитя, когда я подала к столу омара. Я растерла в кашицу мясо с овсом, приправила травами с утесов и приготовила картофельный гарнир. Взяла у Лии козьего масла и, сама того не ведая, вбухала туда несколько фунтов.

– Мы едим говяжью солонину и сморщенную картошку.

– Да, так мы обычно и питаемся, – бесстрастно подтвердил отец.

– Зимой, – добавила я.

– Но это замечательная еда. Ничего лучше я не пробовала.

Я спросила ее, готовила ли она дома, и она хмыкнула.

– Нет, нет. У нас всегда для этого были работницы. Вечно мешались под ногами.

Она повернулась к отцу.

– Вы должны гордиться Манод. Она очень смышленая девочка.

– А как хорошо поет, – присовокупил Эдвард.

Отец показал на мою вышивку, которую повесил на стене. Берег, лошадь, повозка. Женщина кутается в зимнюю одежду, у ног ловушка на омара.

– Замечательно, – сказал Эдвард.

Я вздрогнула – жесткий осколок панциря застрял у меня в зубах. Я ощутила, как мои щеки заливаются краской от того, что все уставились на меня. Я сменила тему.

– Джоане очень нравится наш остров, папа.

– O да, – воскликнула Джоана. – Остров потрясающий. Обожаю здешнюю природу. Манод знакомит меня с цветами. Я люблю смотреть, как вы все уходите в море и возвращаетесь. Какой прекрасный образ жизни.

– Нелегкий.

– Нелегкий, – повторила Джоана вполголоса. – Но достойный. Благородный. Поистине, именно так должен жить человек. В гармонии с природой.

Эдвард кашлянул. Наши взгляды встретились. Я не смогла прочесть выражение его лица.

– Я унаследовала от отца, – продолжала Джоана, – свою любовь к природе. Он обожал деревья. Выращивал сады и рощи на всей земле, принадлежавшей нашей семье. У него во дворе стояли полчища сеянцев в горшках. Большую часть недели он ходил с биноклем и возвращался весь в грязи и со списком птиц длиной с руку. Он продавал древесину на нужды армии, но взамен всегда высаживал еще больше деревьев. Разве это не поразительно? Никто так не поступал. Он понимал необходимость сохранения лесов, английского ландшафта. Послушайте. – Она ткнула ножом в папину тарелку. – Вот вам не совестно есть этого омара?

Я затаила дыхание. Отец не ответил. Я взглянула на Джоану. Она улыбнулась мне. Ее передние зубы были испачканы помадой, и я показала ей жестом, чтобы она ее вытерла. Она приложила к зубам салфетку, и на ней осталось розовое пятно.

– Только не в том случае, если единственная альтернатива – солонина, надо полагать, – улыбнулся Эдвард.

Отец вынул изо рта зубную пластину и положил рядом на стол. Временами она доставляла ему неудобство. Он надел ее из вежливости, так как иначе его речь была бы нечленораздельна. Я знала, это означает, что он не заговорит, если не будет необходимости. Джоана с опаской смотрела на зубную пластину, как будто та сейчас на нее прыгнет.

– Я рассказывала своим друзьям про остров. Про кита, – сказала Джоана. – Они собирают всякую всячину для армии. Ворвань, китовый жир. Жаль ведь, если туша пропадет зазря?

Никто не ответил.

– Выпьем? – предложил Эдвард, прерывая молчание.

Я разлила всем выпивку. Алкоголь был кислый и обжигал мне горло. Почему-то я была раздражена. Эта затея – забрать кита. Я ела хлеб с середины стола до тех пор, пока мой желудок не отяжелел и вздулся, свет поплыл перед глазами и голова закружилась.

~

Когда дождь перестал, я проводила Джоану и Эдварда до дому. Пока они надевали пальто, отец одними губами сказал мне: «КЕРОСИН».

Ночью церковь выглядела жутковато. В окнах отражалось серое небо. На краю соседнего поля маячила вереница зеленых кружков – глаза коровьего стада. Джоана задержалась в дверях, пока внутри Эдвард зажигал огонь.

– Я хочу быть откровенной, – сказала она, подпирая каменную стену.

Язык у нее немного заплетался. Я смотрела на серебряную пломбочку в глубине ее рта.

– Я хочу быть откровенной. В тебе я во многом узнаю себя. Ты весьма незаурядна, но незаурядной женщине… не всегда легко живется.

Она наклонила голову, ожидая, что я заговорю. Я стояла в нерешительности, не зная, что она хотела от меня услышать. И перед глазами у меня все поплыло.

– Отец умер, когда я была на выпускном курсе. У нас не принято, чтобы женщины учились и работали, но он так хотел. Всегда оплачивал самое лучшее образование для меня. Потом его не стало. Думаю, своей профессией я обязана ему.

Замычала корова. Мне показалось, что я вижу пар из ее рта и бурое ухо.

– Мне бы хотелось учиться. Как вы, – сказала я тихо.

– Я и говорю, что ты можешь. Должна.

Я представила себя в тихой, залитой светом комнате. На камине безделушки. Место, готовое для Линос.

– Я знаю, что твоя мама умерла, – сказала Джоана. – Одна женщина мне говорила.

Она сжала мои ладони влажными холодными пальцами.

– Сказала, что она упала в воду.

Я вырвала ладони.

– Нам нужен керосин, – сказала я. – Может, у вас найдется про запас?

Она зашла на минуту в дом и вышла с квадратной красной жестянкой. Хотела поговорить еще, но я быстро ушла. Когда я скрылась из виду, мне захотелось вылить жестянку и наблюдать, как содержимое растекается по камням. Я прижала к себе жестянку и вместо этого считала слезинки на щеках, горячие и безмолвные.