Селедку вязали в пучки по три рыбины и снова загружали в лодки, чтобы продать на большой земле. Женщины сноровисто перетягивали пучки шпагатом у хвостового плавника, затем нанизывали на длинную проволоку. Те, что помоложе, вчерашние школьницы, привязывали к плавникам коротенькие ленточки. На большой земле были большие настенные росписи, рекламирующие островную сельдь: селедки были серебристые, синие и улыбчивые, обвязанные аккуратными яркими ленточками. На самом деле ленточки больше походили на лоскутки мешковины, не такой яркой, как на картинке, да и сельди выглядели побуревшими и грустными.

Росслин говорила, что люди на большой земле едва ли догадываются о существовании острова: может, они и замечают его в ясную погоду, но не задумываются о нем, и уж, конечно, им и в голову не придет на нем высадиться. Отец говорит: «Они вспоминают об острове, когда у них рыба на тарелке. Они бы вспомнили о нем, если бы рыбы не было. Больше не хочу об этом, слышите, Илис. Манод. Я сказал, Манод! Ей-богу!»