Я отперла дверь, он вошел первым. Моя квартира находилась на третьем этаже элегантного здания XVIII века неподалеку от Виа Венето, улицы, в сознании многих тесно связанной с «дольче витой»: и с фильмом Феллини, и с эпохой, увековечившей тягу итальянцев к наслаждениям, роскошным клубам, ресторанам и отелям, где собиралась голливудская элита, за которой охотились папарацци.

Квартира состояла из гостиной, спальни со смежной ванной комнатой, кухни, коридора и просторного балкона. Расположение было единственной причиной ее высокой стоимости.

После покупки я почти не вносила изменений в интерьер. Оставила узорчатое стекло в окнах, лепнину на потолке и дубовый паркет. Поменяла только цвет стен. Белый душил меня. Теперь каждая комната была выкрашена в свой цвет: синей корнишской керамики, бирюзового индийского океана, жемчужно-серого лунного камня, сиреневой французской лаванды… Названия звучали не по-итальянски, некоторые цвета не сочетались, но я все равно была рада, когда imbianchini – маляры – закончили работу, оставив после себя пастельную гамму и запах свежей краски.

Эту квартиру я купила, поддавшись порыву, и перевезла туда часть личных вещей из Саличе, включая несколько картин в пузырчатой упаковке, которые до сих пор стояли в спальне, прислоненные к стене. Ни одну из них нельзя было назвать бесценным произведением искусства. Такие остались в Саличе. Я взяла только оригинальные иллюстрации Mãe к моим историям, где она впервые нарисовала Клинку Палачинку.

Имущество, собственность, вещи… они тяготили меня. Я хотела от них избавиться, но не знала как.

В обеих комнатах на потолке висели вычурные деревянные вентиляторы. В Риме это примерно такая же редкость, как и кондиционеры.

Бросив сумку на стул рядом с зеркалом в прихожей, я включила вентилятор в гостиной и распахнула дверь на балкон, впустив в комнату свежий воздух и шум ночного города.

В спальне я сделала то же самое. Там стояла двуспальная кровать, тумбочка с лампой Тиффани с изображением стрекоз и две деревянные подставки для чемоданов. На одной лежал открытый, наполовину заполненный чемодан; на второй – аккуратная стопка чистых банных полотенец. У стены громоздились красные коробки из-под обуви. В большинстве действительно хранилась обувь, а в некоторых – всякая мелочь.

Кровать была аккуратно заправлена и покрыта лоскутным хлопковым одеялом ручной работы с принтами японских пагод и журавлей в насыщенных бордовых, золотых и синих тонах. Но узоров почти не было видно, потому что на кровати валялись мои вещи: серебристый ноутбук, блокноты и ручки, генератор белого шума, который я не выключала, запасные мобильные телефоны, кожаные кошельки с наличными, бирюзовое дорожное портмоне с паспортами, белый тюбик крема для рук, черный флакон духов и одежда, разбросанная как попало. Кровать – лучшее место для хранения, если в комнате мало мебели. Я сняла жакет и тоже оставила его на кровати.

Я вымыла руки в раковине в ванной. Женщина, глядевшая на меня из зеркала, спросила прямо: «Чего ты ждешь от этого вечера?» Я выключила свет и закрыла дверь, проигнорировав ее вопрос.

Бастьян стоял снаружи, на балконе. Над Вечным городом нависли тяжелые темные тучи, сулившие дождь. Балкон выходил на узкую мощеную улочку, погрузившуюся во тьму. Ее освещали только мигающие зеленые и красные огни аптеки и – напротив – вывеска джелатерии под названием «Dolci segreti. Сладкие секреты». В Риме она пользовалась известностью, потому что в ней продавали всего семь сортов мороженого.

Я внезапно ощутила в квартире чужое присутствие. Это было Время. Главная валюта нашей жизни. У нас оставалось всего восемь или девять часов вместе. Бастьян уже предупредил, что утром уедет. И в ту же минуту Время запустило невидимый механизм – Часы. Они начали обратный отсчет.

Бастьян спросил, есть ли вода из холодильника. Ее не было, но в морозилке лежали кубики льда. Я налила в высокий стакан воды из крана и добавила лед. Бастьян с любопытством осматривал гостиную, раздумывая, куда сесть.

В комнате не было ни уюта, ни индивидуальности. На стене висело высокотехнологичное чудо, большой LED-телевизор, в окружении дешевых деревянных полок, на которых в беспорядке громоздилась моя коллекция DVD-дисков, более двухсот фильмов. Каждый вечер, когда приходила бессонница, я включала фильмы, иногда по два или три за ночь, и засыпала с бледными лучами рассвета. Эти фильмы стали для меня настоящим фоновым шумом, единственным надежным и проверенным способом заснуть.

Напротив телевизора стоял трехместный диван-кровать цвета красного вина. Рядом – одинокий деревянный стул, выполнявший роль столика. На нем возвышалась стопка книг.

В углу темнел дорожный сундук конца XIX века из латуни, бычьей кожи и дерева. Сундук был не мой: он достался с квартирой, принадлежал ее прежним владельцам. На нем виднелись темно-красные инициалы E. H. Другой мебели в комнате не было. Ламп в ней тоже не хватало. Свет проникал только из прихожей и кухни.

Бастьян остановил выбор на стуле и переложил книги на сундук. Очки, телефон и нечто вроде футляра для кредитной карты оставил поверх стопки. Снял пиджак и повесил его на спинку стула.

Ранее он предлагал мне поужинать где-нибудь, но находиться с ним на публике значило делить его с другими обитателями Земли, а это было выше моих сил. Я предложила пойти ко мне. Мы взяли такси, но, прежде чем сесть в машину, он позвонил и продиктовал по телефону адрес, по которому будет находиться.

Я проверила, что есть в холодильнике и можно ли из этих продуктов соорудить ужин. Нашлись яйца, сливочное масло, йогурт, кремы и сыворотки для кожи (я специально хранила их в холодильнике, чтобы не потерять) и большой кусок выдержанного пармезана. Зачем я его купила – понятия не имею. Еще около дюжины банок диетической колы и зеленые лаймы.

Я открыла все шкафчики и ящики, изучая их содержимое так, словно надеялась обнаружить внутри полноценный ужин из трех блюд. На самом деле мои действия сводились к бестолковой суете. Это слово как нельзя лучше описывало мой сегодняшний день. Вроде бы занята, но, по сути, ничего не сделано.

Я велела себе успокоиться и сосредоточиться. Прежде чем включить плиту и поставить на нее сковороду, я разбила яйца в миску. Когда вернулась в гостиную, Бастьян рассматривал книги.

– Ты читаешь такие необычные романы, – заметил он с мягкой улыбкой, от которой на щеках проступили ямочки. – Что тебя в них привлекает?

– Они сами меня находят, – с гордостью ответила я. – Все книги, которые я покупала по чьей-то рекомендации, оказывались ерундой. Книги – это слишком личное. А у тебя разве не так? Назови пару любимых авторов.

– Булгаков, – ответил он без колебаний.

Несомненно, ему понравился знаменитый роман «Мастер и Маргарита». Одна из тех книг, о которой все хвастаются, будто читали, но понимают ее единицы. Мне ее чтение напоминало кислотный трип.

– Сэлинджер, – добавил он, и я закатила глаза, решив, что наши литературные вкусы никогда не совпадут. – А у тебя?

– Одного любимого у меня нет, – заметила я, обратив внимание на отсутствие обручального кольца на его левой руке. – Мне нравятся многие авторы – каждый по-своему. И все они не отпускают меня… Мои личные падшие ангелы из мира литературы.

Бастьян поднялся со стула, подошел к полке с дисками и начал читать названия фильмов на обложках, усмехаясь всякий раз, когда находил знакомый.

– Ты не против, если на ужин будет омлет? – вежливо поинтересовалась я.

– Конечно нет, – рассеянно ответил он и тут же спросил, где ванная.

Я махнула рукой в сторону спальни, объяснив, что нужно пройти через нее. Взбила яйца с щепоткой соли и ложкой йогурта. Дала маслу в сковороде растопиться. Чарли называл это блюдо яичной тортильей и обычно съедал ее так: разрезал на четыре треугольника и выкладывал на тосты с кетчупом. Я достала из шкафа пару фисташково-зеленых тарелок, вылила яичную смесь в сковороду и накрыла крышкой.

Бастьян вернулся. Его лицо и воротник рубашки были мокрыми. Похоже, он не увидел маленькое полотенце, которое я повесила сушиться на штанге для душевой шторки.

– Спальня пахнет тобой, – сказал он.

Его глаза были темные, как нутро глубокой пещеры. Он облокотился на дверной косяк кухни. Скрестил руки. Смотрел на меня. Воздух между нами сгустился. Я почувствовала запах масла. Услышала, как шипят яйца в сковороде. Обстановка накалялась.

– Ты до сих пор не назвала мне свое настоящее имя, – произнес Бастьян, надеясь, что я наконец-то раскрою секрет. – Знаешь, сколько раз я гадал, каким оно может быть? Играл сам с собой в шарады, думал: если назову его вслух и угадаю, ты появишься рядом.

Меня словно загнали в угол. Мы продолжали смотреть друг на друга, пока запах гари не напомнил мне про плиту.

– Мы все еще собираемся есть? – пошутил он, увидев темно-коричневый омлет.

Я уткнулась лицом в ладони. Как можно было умудриться сжечь яичную тортилью? Сняла сковороду с огня. Бастьян подошел сзади и наклонился. Капли воды с его лица попали мне на шею. Он обнял меня за талию, притянул к себе и прошептал на ухо:

– Не переживай. Я не так уж и голоден.

Я схватила его руки, будто нажимая на тормоза. Потянула за них и заметила на внутренней стороне его правого запястья синюю отметину – размазанное пятно, напоминавшее букву «A». Или «V» – в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Но я не решилась спросить, что это.

– Почему ты постоянно игнорируешь мои чувства к тебе? – Его голос звучал тише, интимнее, с той самой хрипотцой, которую я запомнила.

Но эгоистка во мне не могла не бросить вызов:

– И что же ты чувствуешь?

– Eres tanto mi alma como su ausencia. Ты – и моя душа, и ее отсутствие.

Меня словно нокаутировали. Он был красноречив, изящен, поэтично описывал свои чувства, а я утратила дар речи. Потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Я должна тебе кое-что отдать, – почти небрежно бросила я.

Пошла в прихожую и вынула из сумки свой старый дневник. Уголки были немного помяты, я отогнула их в обратную сторону. На балконе снова нашла Бастьяна.

– Хочу, чтобы он был у тебя.

Протянула дневник. Он удивился, но сразу узнал потертые страницы тетради. Листал ее с улыбкой при виде знакомых строк, будто возвращаясь в прошлое.

– Мне правда было интересно его читать, как бы бестактно это ни звучало, – подмигнул он. – Но почему ты мне его отдаешь?

– Считай это подарком на день рождения.

Он посмотрел на меня с любопытством, приподняв брови, ожидая более внятного объяснения. Сентиментальность – не мой стиль. Это был как раз тот момент, когда мне захотелось произнести дежурную фразу и уйти. Уходить – вот чему я научилась лучше всего. А признаться ему в своих чувствах – это была terra incognita. Неизвестная территория.

Я резко сменила тему:

– Помнишь, ты приезжал в Саличе и говорил с Максом в его кабинете? Что он тебе тогда сказал?

По его выразительному лицу пробежала тень замешательства. Он явно пытался вспомнить: в конце концов, с Максом он беседовал всего раз.

– Что нужно сделать, если хочешь кого-то найти? – подсказала я.

Бастьян молчал, и я сама озвучила ответ, будто мы участвовали в викторине:

– Отыскать денежный след.

Он все еще выглядел озадаченным, пока его темные глаза вдруг не вспыхнули. Должно быть, он что-то вспомнил – возможно, тот разговор с Максом.

– Какой еще след? – спросил он с досадой. – Мы не нашли никаких денег. Зачем ты вообще подняла эту тему? Макс мертв. – Бастьян почесал левую щеку, не понимая, к чему я клоню. – Он не вел записей. Nada. Ничего.

– А вот я – вела, – осторожно произнесла я.

Бастьян прищурился. Его лицо застыло, словно он нажал в голове кнопку обратной перемотки, пытаясь осмыслить услышанное. Чуть не выронив дневник, он положил его на стол.

– Я думал, ты не имела отношения к делам Макса. – Его голос похолодел.

– Не имела, – ответила я, понимая, что пришло время все рассказать.

Я подбирала слова осторожно, чтобы не запутать его еще сильнее.

– У Макса был личный бухгалтер, которого во время кадровых перестановок переманили из Министерства иностранных дел. У него было прозвище – Кликер. Так называются стеклянные шарики, в которые играют дети.

На английском «потерять свои шарики» значит «сойти с ума», а на моем языке – если у тебя «в голове есть шарик», то ты очень умный.

– Кликер, бывший банкир и настоящий гений, вел для Макса все финансовые дела, официально и строго по правилам. Я говорю о так называемых «белых» счетах для нужд легальных компаний. Они сотрудничали со множеством банков по всему миру.

Бастьян нахмурился и облокотился на балюстраду, повернувшись к городу спиной. Видимо, гадал, что еще услышит от меня этой ночью.

– Но у этой истории была и другая сторона. – Я сделала паузу, мысленно перестроила фразу и продолжила: – Скажем так, кое-кто получал оплату через другие, менее заметные каналы.

Мой рассказ полностью захватил внимание Бастьяна.

– Макс давал указания: сколько, кому и с какого счета платить. – Я говорила все медленнее, опасаясь сказать слишком много или открыть правду слишком рано. – Ты понимаешь, о чем я?

Это был еще один миф: будто преступники создают гениальные схемы, чтобы спрятать от властей свои деньги. На самом деле они поступали так же, как и все: обращались в банки. Бастьян кивнул. Для него это не было новостью.

– Только он использовал для этих переводов другие банки.

История становилась все занимательнее.

– Кликер был жутким педантом, – продолжила я. – Он записывал все, чтобы Макс мог проверить. Прямо как репортер: пишет статью, а редактор потом ее одобряет. – Меня удивляло, насколько точно я помню детали. – Это была мера предосторожности… На случай, если с бухгалтером что-то произойдет… Ну, например, на него упадет валун.

Я рассмеялась, потому что в памяти всплыл койот Вайли из мультика.

– Что смешного? – Бастьян был снова сбит с толку. – Можешь хоть секунду побыть серьезной? Откуда ты все это знаешь?

– Подслушивала, так и узнала, – ответила я, умолчав о том, где при этом находилась. – Мне захотелось выяснить, что в тех записях и где их прячут. Сейфа в доме не имелось. Макс даже ящики своего стола не запирал. А Кликер ни за что не унес бы документы домой. У него был дар запоминать цифры – какие угодно: счета, суммы, курсы валют, даты, номера телефонов. В то утро после их встречи я велела Балисто проследить за Кликером.

– Так просто? Ты приказала собаке следить за бухгалтером Макса? – спросил Бастьян со скепсисом в голосе, будто вся история казалась ему слишком маловероятной. – Разве это возможно?

Это была одна из секретных команд, которым я научила Балисто. Услышав «Mensch folgen. Следуй за человеком», он крался за кем-то, запоминая маршрут, чтобы потом показать его мне. Мы отрабатывали этот трюк с Чарли, когда он только начал ходить. Для нас троих это было обычной игрой вроде пряток.

Бастьян выглядел так, будто оказался на перекрестке, где не работает ни один светофор. Пора мне было закончить начатое – и побыстрее.

– Я поняла, где спрятаны записи, вернулась туда в тот же день и все переписала. Названия банков и номера счетов. Они все в моем дневнике.

– Что? – спросил он растерянно, словно начал терять нить происходящего.

Может, я говорила слишком быстро. А может, время было уже слишком позднее для игры в Шерлока.

– Я записала счета, с которых Макс платил людям.

Я ожидала, что, произнеся это вслух, почувствую хоть какое-то облегчение, но ничего не произошло.

Бастьян покачал головой, давая понять, что, по его мнению, память меня подвела.

– Твои зеленые глаза заставят меня поверить любому твоему слову. Но только не этому. Невозможно было такое провернуть. Да и зачем?

– В то время это казалось хорошей идеей, – процитировала я Стива Маккуина из «Великолепной семерки», с трудом сдерживая смех.

А какой другой ответ его бы устроил?

– Повтори еще раз.

Бастьян, как и большинство людей, при столкновении с чем-то невероятным предпочитал просто не верить.

– Ничего невозможного. Это случилось почти тридцать лет назад. Тогда люди ходили в банки и подписывали чеки вручную. Переводы делались лично, иногда по телефону. Никаких электронных данных. Ты же помнишь, что такое факс? – Он кивнул, догоняя ход моих мыслей. – Речь о времени, когда разваливалась Югославия. Шли войны. А война – это идеальная почва для организованной преступности. – Я не ожидала, что придется столько всего объяснять. – Макс тогда проводил кучу сделок, которые не имели ничего общего с торговлей кокаином. Многие стремились к личной наживе, и я говорю не про обычных мелких преступников.

– Кого ты имеешь в виду?

Он хотел знать имена. Не дождется. Пусть выясняет сам.

Сколько Макс заработал в самые прибыльные годы – чистая математика. Производство кокаина – дешевый процесс, а чем ближе ты к источнику, тем дешевле товар. Именно эта колоссальная наценка позволила Максу выстроить свои компании и накопить состояние. Я даже не пыталась пересчитать эти доллары. К тому же тогда все шло налом. Перевозить наличные легко, если знаешь как. А удвоить – еще проще, если знаешь, куда вложить.

«Войну ведут не ради победы, а для того, чтобы воевать вечно», – сказал Джордж Оруэлл[14]. Но сколько бы ни длилась война, для нее необходимо оружие. Один из способов его получить – намеренный вывод из легального оборота в нелегальный. Макс называл это инвестиционной возможностью. За красивыми словами скрывалась банальная торговля оружием. Макс ничего не покупал и не продавал напрямую, он вел переговоры и устраивал сделки. Брал комиссию. А потом гонял по кругу десять-двадцать миллионов, приобретая активы и открывая новые компании.

Если кто-то хотел поучаствовать и вложить деньги вместе с Максом – тот был только рад. Чем больше желающих, тем лучше. Отделить грязные деньги от легальных в любом банке было сложно. Зато проследить путь этих денег до конечного получателя, наоборот, легко. Достаточно было иметь доступ к счетам.

Бастьян выглядел взвинченным. Спросил, курю ли я до сих пор и можно ли взять у меня сигарету, а потом усмехнулся, увидев, какие они тонкие. Казалось, ему было тесно в моей квартире, небольшое пространство сковывало его мысли.

Он взял дневник со стола и сказал:

– Покажи.

Я перелистывала страницы в поисках нужных – с названиями и картинками городов, в которых побывала. Нашла страницу с описанием Цюриха. Раньше я вырезала изображения городов из открыток или журналов и вклеивала в блокнот. Записывала, где гуляла, что ела или покупала. В центре той самой страницы красовалась фотография заката над Цюрихским озером.

– Ты будешь смеяться, но вот взгляни. Здесь по-английски написано «цукини + кесадилья с курицей + брауни». – Я указала пальцем. – Ниже идут какие-то цифры, видишь?

Бастьян нетерпеливо кивнул. Ему было не до смеха.

– Посмотри на первые буквы каждого слова: «z», «c», «b». Аббревиатура банка. ZCB – Цюрихский кантональный банк.

Я пролистала дальше, чтобы показать другой пример. Бастьян прищурился. Ему не хватало очков, но он был слишком взволнован и даже не взял их со стопки книг.

– Вот Сент-Хелиер на острове Джерси. Посмотри, что я ела на обед. «Салат „цезарь“ + картошка фри + клубника», – прочитала я вслух. – Первые буквы английских слов складываются в CFS. «Куттс. Финансовые услуги».

Еще одну запись Бастьян решил расшифровать самостоятельно – хотел убедиться, что правильно понял. Я открыла страницу с городом Сент-Питер-Порт и фотографией восьмивекового замка.

– Вот. Здесь написано «начос + салат „уолдорф“ + бургер»… – Я замолчала, чтобы он продолжил.

– NWB. Еще один банк? – Он в замешательстве поднял глаза.

Я кивнула:

– Угадаешь название?

– Национальный Вестминстерский банк. Гернси.

Мы действовали как одна команда.

– Один из Нормандских островов. Все банки офшорные, – подытожил Бастьян.

– Именно. – Я не хотела останавливаться, должна была показать ему остальное. – А теперь посмотри сюда – внизу каждой страницы написано «калорийность», видишь?

Какие-то числа были трехзначными, другие состояли из двух цифр. Разумеется, никакой связи между этими числами и калориями, поглощенными за день, не было.

– Это номера счетов.

Наконец-то я выложила все свои карты.

– Подожди, – прошептал он. – Ты о чем?

– Вот эта числовая последовательность: 150+190+490+690…

Я провела пальцем по строке, словно выделяя ее невидимым маркером.

– На плюсы внимание не обращай. Это счет Макса на Гернси, – открыто призналась я.

– Так кому уходили деньги? – спросил он, и я заметила, как участилось его дыхание.

Я испугалась, что его хватит удар.

– Не знаю.

И знать не хотела. Вычислять имена людей не входило в правила игры, и я не собиралась нарушать традицию.

– Но ты можешь легко выяснить, – добавила я.

– Сколько у Макса было офшорных счетов? – задал он следующий вопрос.

– Пять, – сообщила я. – Первый он открыл в Лихтенштейне, второй – в Панаме. Большая часть денег хранилась на них. Даже часть прибыли от торговли кокаином оседала там. Странно, что незадолго до смерти Макс закрыл оба счета и кому-то все перевел. Видимо, этот человек был ему важен. Но я не пыталась узнать, кто это был.

У меня пересохло горло и слегка охрип голос от долгого разговора. Я потерла лопатки и шею. С улицы вдруг раздался пронзительный вой сирены, который вскоре растворился в тишине.

– А остальные три счета? – уточнил он.

В его взгляде читалась то ли угроза, то ли усталость – разобрать я не могла.

– Счета в Швейцарии, на Джерси и Гернси теперь доступны онлайн. Макс не оставил завещания, значит все переходит наследнику. Но я не хочу иметь с этими деньгами ничего общего.

Впервые за вечер Бастьян сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Его следующий вопрос меня озадачил:

– Выходит, ты никогда не бывала в том банке в Панаме?

– Нет, никогда. Я много раз бывала в Цюрихе и Женеве, особенно когда мы ездили кататься на лыжах. Но в банки не заходила. Зачем? И на Нормандских островах тоже не была.

Он продолжал разглядывать дневник в поисках того, что еще может быть скрыто на его страницах.

– Макс знал, что ты сделала? – спросил он, как я и предвидела.

Я колебалась: дать краткий ответ или развернутый? Выбрала краткий.

– Конечно нет. Послушай, я сделала это просто от скуки. Из любопытства. Всему виной моя фантазия. Или фильмы с Джеймсом Кэгни.

Бастьян наконец рассмеялся, покачал головой и недоверчиво посмотрел в небо.

– Я же не думала, что кто-то когда-нибудь захочет прочесть подростковый дневник. – Мои щеки вспыхнули. – Кроме тебя.

Я отвернулась и поглядела на город. «Никогда не оправдывайся», – нередко повторял Макс.

– Я прочел его, потому что мне было интересно. Твоя манера письма меня заворожила, – разоткровенничался Бастьян. – Как и ты.

Он ушел с балкона и вернулся с двумя холодными банками диетической колы. Одну открыл и протянул мне. Я сделала глоток. Вторую Бастьян приложил ко лбу.

– Скажи мне вот что. Ты говорила, что Балисто следил за бухгалтером. Где же он прятал записи?

– На катере, – прозвучала первая часть ответа.

Бастьян усмехнулся, вспомнив «Докторицу» и свое плавание по реке, и прижал холодную банку к левому виску.

– В коробке для рыболовных снастей, – закончила я.

Он поставил банку на стол, взял у меня вторую, сделал глоток, а затем вытер уголки рта большим и указательным пальцами.

– У меня остался только один вопрос: при чем тут я?

Его голос прозвучал настороженно, почти с вызовом. Он скрестил руки на груди. На горизонте тонкая серебристая молния пронзила ночное небо.

– Я все еще могу представлять интерес для твоего правительства. Макс мертв, но они ведь не знают, какие секреты он оставил. Поэтому я решила, что лучший способ защитить себя – выдать тебе один из секретов.

Бастьян выглядел на удивление собранным и спокойным, несмотря на недавнее потрясение от услышанного.

– Если ты обнародуешь эту информацию и поручишь расследование настоящим специалистам, – продолжила я, – то выведешь на чистую воду множество военных спекулянтов. Тебя будут славить, как рыцаря в сияющих доспехах. Справедливость, правосудие, равенство… Разве это не один из лозунгов твоей партии?

Я взяла дневник.

– В наши дни разоблачение жуликов – самое популярное и зрелищное развлечение. Они новое поколение знаменитостей.

К нам на балконе присоединился ponentino, западный ветер, неся прохладу и возвещая приближение бури.

Бастьян резко изменил позу: расправил плечи, упер в бока руки и встал напротив меня, словно готовясь к дуэли.

– О каких суммах речь?

Казалось, он не проявлял любопытство, а вел допрос. Или же я инстинктивно восприняла его слова как нападение и по привычке подняла щит.

– Не знаю. Какая разница? – ответила я с сарказмом. – Ты же не думаешь всерьез, что сто миллионов долларов лежат на одном счете? Или что их кому-то перевели?

Он вздрогнул и пристально на меня посмотрел, его взгляд бросал вызов и словно требовал: «Продолжай». На его лбу пролегли глубокие складки, а между бровей – две широкие вертикальные морщины. Я могла смотреть на его лицо вечно.

– Скажи честно, ты попросила Попплстона передать мне послание из-за дневника?

Теперь я поняла причину его мрачного настроения. Я и сама задавала себе этот вопрос.

– Да, – солгала я.

Он меня раскусил.

– Считай меня сумасшедшим, но в это я не верю. Как и в то, что ты действительно хочешь, чтобы партнеры твоего отца понесли наказание – кем бы они ни были.

– А ты разве не хочешь, чтобы правда всплыла наружу?

Для него это всегда было делом принципа. Для меня – нет.

– Правде давно закрыли дверь.

Меня поразили его слова.

– Вот и ты стал циником, – поддразнила я.

Мне нравилось наблюдать за тем, как в нем борются свет и тьма. Подобное происходит с каждым из нас.

Бастьян посмотрел на меня. В его глазах была только нежность, ничего больше.

– Может, я просто идеалист с завышенными стандартами, – вздохнул он. – Меня раздражает, когда люди бездействуют в ожидании нового президента, вождя или супергероя… Кругом сплошное притворство. Я не уверен, что хочу быть тем, кого они ждут.

Он явно запел на другой лад. Ничего подобного он ранее публично не заявлял.

– Я совсем не тот, за кого меня принимают. – Бастьян потер переносицу. – И больше не хочу быть марионеткой, которой управляют чужие ожидания.

Что он пытался сказать? Неужели он был готов все бросить?

– Разве ты можешь подать в отставку? Так просто?

– Незаменимых людей не бывает. Твой отец был прав. – Бастьян снова вспомнил Макса. – Когда дело касается власти и денег, большинство людей ведут себя одинаково. А американская мечта… Не зря же ее называют мечтой.

– Моего отца всегда интересовало только одно: что получит он сам и что достанется другому, – напомнила я Бастьяну, кем был Макс.

– Вот именно. Что же получу я? Если я разоблачу жуликов, как ты их называешь, об этой сенсации забудут через неделю. Даже если назовут всех поименно. Шишки принесут извинения, изобразят раскаяние, уйдут с постов, а через сорок восемь часов подпишут контракты на книги и фильмы. Ну а мы, как всегда, во всем обвиним русских. – Он уверенно на меня посмотрел и с гордостью добавил: – Миром правят жадность и страх. Я давно это понял.

– Если ты не хочешь продолжать предвыборную кампанию, что будешь делать? Или ты решил уйти из политики?

– Я хочу жить по-другому. Сейчас я не способен стать лучше.

Странное заявление. Я впервые задумалась, хорошо ли я знаю Бастьяна.

– А ты что собиралась делать, отдав мне дневник?

– Исчезнуть. О Чарли я позаботилась: на его имя оформлена недвижимость, в том числе эта квартира и квартира в Лондоне. Его делами займется юрист из Холборна. Мне нужно уехать туда, где люди вежливы и не говорят глупостей. Хочу жить в идеальном месте, где каждый день предсказуем. – Я вертела в пальцах кулон-компас. – У меня есть настоящий паспорт. Я ни разу его не использовала, поэтому он не вызовет подозрений.

Я все продумала. И то, с какой легкостью я делилась своими планами, удивляло меня саму.

– А как же Саличе?

– Саличе будет всегда.

– И куда же ты отправишься? – спросил он с вызовом.

Хороший вопрос. Впервые в жизни у меня была возможность уехать куда угодно, не оглядываясь… И тут меня осенило: где бы я ни оказалась, я никогда не перестану думать о Бастьяне.

Притяжение между нами было слишком сильным, чтобы я могла сопротивляться. Мы были как два воздушных гимнаста: один прыгает, другой ловит. Мы раскачивались навстречу друг другу, набирая скорость, в ожидании момента, когда можно будет отпустить перекладину и схватиться за руки. Но при этом оставались на своих качелях. И вот я отважилась на прыжок.

Я подошла к Бастьяну, заглянула ему в глаза и постаралась, чтобы мой голос звучал соблазнительно:

– Хочу оказаться на берегу океана, где пахнет апельсиновыми рощами.

Я всегда мечтала о доме с видом на лазурный океан и бесконечные ряды апельсиновых деревьев с темно-зеленой листвой и белыми цветами. На рассвете открываешь окно – и тебя окутывает аромат цитрусов, смешанный с дыханием соленого моря и пропитанный утренней свежестью.

Он обхватил меня за бедра и притянул к себе. Наши тела не просто соприкоснулись – они словно слились в единое целое, точно гаджет, требующий подзарядки, и беспроводной источник питания. Что-то внутри меня словно растаяло. Я провела пальцами по его лицу, осторожно касаясь скул и висков.

– Ты знаешь такое место? – спросила я будто между прочим.

Я хотела, чтобы мои слова его загипнотизировали. Прижалась к нему, чтобы оказаться как можно ближе. Руки скользнули вниз, по плечам, талии, нырнули под рубашку, игриво коснулись его поясницы, двигаясь, как длинные паучьи лапки.

– Я даже придумала имя для дома, – прошептала я. – Miramar[15].

Озвучив свое тайное желание, я словно призывала джинна исполнить его.

– Я хочу простых радостей. Приятных, но незначительных.

– Например? – тихо спросил он, касаясь губами мочки моего уха.

Я закрыла глаза, подбирая слова:

– Просыпаться на рассвете, когда солнце еще не взошло. Первая утренняя чашка кофе. Ливень под вечер…

Бастьян медленно приподнял мой топ, проверяя, стану ли я сопротивляться. Не стала. Подняла руки и позволила убрать еще один барьер между нами. Он бросил топ на столик и задержал взгляд на кружеве майки. Его пальцы играли с тонкими бретельками, мягко сдвигая их, чтобы те соскользнули с плеч.

Он обнял меня – именно так, как я мечтала. Так, как никто не обнимал с той июльской ночи накануне его отъезда. Это было объятие, способное уберечь даже от собственной тени.

Его следующая фраза вернула нас обоих к реальности:

– Поехали со мной в Чили.

Я открыла глаза, чтобы понять: он говорит всерьез или поддавшись страсти?

– Я не шучу. Я часто думал вернуться и хочу, чтобы ты поехала со мной. Там я был по-настоящему счастлив: чинил школы, ремонтировал мебель, мыл окна… Даже точил карандаши. – Он словно сдувал паутину с давней мечты, не выпуская меня из объятий. – Мне нравилось быть рядом с теми детьми. Они потеряли все, а я… Я чувствовал себя живым и нужным, когда помогал им. Гораздо более нужным, чем когда снимал документальные фильмы или давал интервью. Чтобы «привлечь внимание», так сказать. – Он изобразил пальцами кавычки и пощекотал меня за талию. – Никакого внимания мы не привлекли. Просто я получил пять минут славы. А слава – это машина, которая возносит тебя и перемалывает одновременно. Не для того, чтобы тебя поняли или оценили. Главное – чтобы тебя заметили.

Я спросила, почему же он не вернулся в Чили и не обосновался там.

– Я женился. Жене нравилось жить в Калифорнии, она не хотела уезжать. А для меня дом был повсюду и одновременно нигде. Мне нужно было все время двигаться. Всегда. Я был неугомонным. Или же у меня было слишком много свободы.

Он взял мой кулон, покрутил его, и стрелка компаса дрогнула.

– Я думал, смысл брака в том, чтобы перестать думать о любви. Но я все равно думал. Только о другой женщине. О тебе.

Взглядом я дала понять, что готова к следующему шагу, но наши внутренние ограничения уравновешивали силу взаимного притяжения.

– А что, если, разоблачая жуликов из твоего дневника, я разоблачу и себя? – неожиданно спросил он. – Ты ведь сама говорила: чтобы играть с волками, нужно научиться выть. Что, если я сам один из волков?

– Для меня это ничего не меняет. Я выросла с одним из них, – напомнила я, сказав чистую правду. – Что же ты предлагаешь? Встретиться на вершине Испанской лестницы и уйти от всего этого?

– Или на ее середине, – откликнулся он, будто ответ уже давно лежал наготове, как пирог в духовке. – А потом решим вместе: подниматься или спускаться.

Он провел большим пальцем по моему подбородку.

– Давным-давно – наверное, когда я увидел тебя впервые, – я понял, что для меня ты станешь грандиозной проблемой.

Его взгляд упал на часы. Что-то вспомнив, он произнес:

– Почти полночь. Дай мне двадцать четыре часа. Сможешь?

– Для чего, Бастьян?

Я поняла, что он собирается уходить. Он выглядел сосредоточенным и энергичным, словно решил действовать.

– Чтобы решить, что делать дальше.

Он вернулся в гостиную, взял с сундука телефон, который весь вечер молчал, и, похоже, включил на нем звук. Как только экран загорелся, уведомления посыпались одно за другим, без остановки.

– Ты не поцелуешь меня на прощание? – потерянно спросила я, стоя в проеме между гостиной и балконом.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, будто пытался запечатлеть мой образ. Казалось, он создавал в воображении живую картину того, что хотел бы сделать с моим телом. Или того, что мое тело могло сделать с ним, прислушайся я к его желаниям.

– Нет, – ответил он коротко и ясно.

– Почему?

Я не провоцировала его. Просто пыталась понять, что произошло и откуда взялась эта решимость уйти.

– En un beso sabrás todo lo que he callado. В одном поцелуе ты узнаешь все, чего я не сказал, – процитировал он национального поэта своей страны.

– Думаешь, мы больше не увидимся?

Острая боль полоснула изнутри по ребрам.

– Сейчас я не могу доверять тому, что думаю. Только тому, что знал раньше.

Он взял пиджак с кресла, разложил по карманам телефон, очки и портмоне.

– И что же ты знал?

Я не собиралась сдаваться. И не сдвинулась с места. Похоже, мы дошли до конца очередной главы.

Он направился к выходу, но, перед тем как исчезнуть, обернулся и посмотрел на меня в последний раз этим вечером. И вместо adiós сказал:

– Todo para lo que soy bueno es tú. Все, на что я годен, – это ты.