•

Официант подошел с привычным:

– Buonasera, cosa vuole? Добрый вечер, что желаете?

Бастьян заказал двойной эспрессо, а я от волнения напрочь забыла итальянский язык.

– Lo stesso. То же самое, – с трудом прошептала я, хотя никогда не пью эспрессо без молока.

Как только официант ушел, мне захотелось поменять заказ.

За эти годы я столько раз мысленно прокручивала нашу встречу. Репетировала, что скажу и о чем спрошу, но сейчас все заготовленные реплики будто рассыпались в прах и исчезли.

Старел он красиво. Принадлежал к тому типу мужчин, чья привлекательность со временем только усиливается. Его голос не изменился, разве что бархатистая хрипотца стала еще глубже. Когда принесли кофе, он выпил его в два глотка. Я к своей чашке так и не притронулась.

– Пройдемся? – спросил Бастьян, словно вдруг осознав, сколько людей нас окружает.

Он притворялся туристом, но явно старался не привлекать внимания. Мы решили покинуть площадь и найти место потише. Оба хотели сбежать от толпы и уединиться.

Мы прошли по Виа делла Кукканья и вышли на небольшую пьяццу, затем продолжили путь по Виа деи Бауллари. Свернули налево на Виа дель Маскероне, после этого снова налево – на Виа Джуллия, которая вывела нас к Лунготевере деи Валлати. Когда мы дошли до моста Понте-Систо, опять свернули налево и побрели по берегу Тибра.

Сначала мы шли молча. Улицы были слишком узкими, чтобы вести разговор на ходу.

В тот вечер Рим казался особенно приветливым: транспорт почти исчез, остались только вечные толпы туристов. Они шатались повсюду, вцепившись в свои телефоны, словно от них зависела жизнь. Глядели в экраны, а не вперед и неизменно оказывались посередине узкой улицы, не догадываясь посторониться ни вправо, ни влево, даже когда кто-то шел им навстречу. Почему в незнакомых местах люди всегда проявляют свои худшие качества?

Каждый раз, когда мы с Бастьяном уступали дорогу прохожим, я намеренно прижималась к нему, чтобы наши тела как бы случайно соприкоснулись. Я хотела почувствовать, что он действительно рядом. Чем дальше мы шли, тем шире становились улицы, а толпы постепенно редели.

Когда мы переходили оживленный перекресток, он взял меня за руку и посмотрел в обе стороны, прикрывая меня собой, пока мы петляли между машинами. Он был тактичным и вежливым, задавал несущественные вопросы, учтиво отвечал на мои. Если я казалась рассеянной, то лишь потому, что точно знала, что должна сделать и как нужно действовать. Но для этого мне требовались тишина и уединение – самые ценные вещи в нынешнем мире.

С годами я поняла, что даже в одиночестве не оставалась по-настоящему одна. Теперь Бастьян, оказавшийся в центре всеобщего внимания, столкнулся с похожим испытанием. Я была уверена, что за нами следят. Министерство внутренней безопасности США никогда бы не позволило кандидату в президенты гулять по улицам Рима в одиночку. Мне было совершенно все равно, где находятся соглядатаи и что они думают о нашей встрече. Жизнь давно научила меня, что беспокоиться из-за чужого мнения не стоит. Все равно кто-то ненавидит, немногие сочувствуют, но любопытны все без исключения.

Мы прошли мимо моста Понте-Гарибальди и где-то на Лунготевере де Ченчи свернули на Виа дель Темпо. Я узнала район: это был знаменитый еврейский квартал. Он считался одним из старейших в мире, уступая только венецианскому.

С Бастьяном было легко идти рядом. Никто из нас не вел за собой, но каждый словно следовал за другим. Как будто у нас был общий невидимый компас.

– Мне нравится, что ты сделала с волосами, – сказал он, указывая на мою голову и не пытаясь скрыть восхищение.

– Ты имеешь в виду цвет?

Это уже не был мой натуральный пепельный блонд. Я перекрасилась в платиновый.

– Нет, я про стрижку. Тебе идет.

Всю жизнь у меня были длинные волосы, но в сорок с небольшим я внезапно отважилась на каре. Плечи впервые ощутили свободу, затылок снова дышал. Я чувствовала себя обновленной и беззаботной. Прическу теперь было легче укладывать, волосы стали послушными, в отличие от моей неуправляемой жизни. Впрочем, это вот-вот должно было измениться.

Мы подошли к небольшой, но живописной площади с журчащим фонтаном посередине. Вокруг располагались бар, две сувенирные лавки, уже закрытые, и старая остерия, запертая на железную цепь. На ее грязной стеклянной двери тусклыми буквами проступало название «Pane e Vino. Хлеб и вино».

Пожалуй, эта площадь выглядела невзрачно по сравнению с тяжеловесами вроде Пьяцца ди Треви, Пьяцца дель Пополо или Пьяцца Венеция. Сейчас она напоминала мне недостроенную или заброшенную декорацию старого фильма, которой недоставало важных деталей. Я надеялась, что мы сможем где-то присесть, но все вокруг словно вымерло, а официант из бара уже собирал стулья и заносил их внутрь.

Я спросила Бастьяна, идти ли нам дальше или задержаться здесь, ведь людей почти не было. Он, казалось, меня не слушал, лишь загадочно улыбался. Los ojos del diablo. Глаза дьявола. Пальмира как-то сказала мне, что нужно остерегаться мужчины с глазами дьявола. В тот период она уверяла всех, что умеет предсказывать будущее по кофейной гуще.

Из бара вышла молодая пара, затем они обернулись и направились к нам. Парень поднял мобильный телефон, и я замерла, решив, что он узнал Бастьяна. Оказалось, что это были туристы из Корнуолла. Они услышали, что мы говорим по-английски, и попросили сфотографировать их на фоне фонтана, изображавшего четырех бронзовых юношей, сидевших на мраморных раковинах и дельфинах. По краям верхнего бассейна расположились четыре черепахи. Немногие знают, что черепах добавил знаменитый скульптор Джованни Лоренцо Бернини спустя семьдесят лет после того, как фонтан был построен другим архитектором.

Я позавидовала стремлению этой пары хранить воспоминания. Мои собственные либо отвлекали, либо просто терзали.

Парень с девушкой поблагодарили нас и на этот раз ушли, рассматривая фотографии в телефоне и тихо посмеиваясь.

– Ты не боялся прийти один? – поддразнила я Бастьяна, поправляя сумку на левом плече и проверяя, застегнут ли внешний карман. – А вдруг у меня был скрытый умысел?

– Когда я один, меня никто не узнает, – рассмеялся он.

Я заметила у него на запястье стильные часы из нержавеющей стали, квадратные, с римскими цифрами. Порой я гадала, откуда у него такое состояние. Выяснять, кто его финансирует, было бы все равно что играть в крестики-нолики. Мой выбор стратегии зависел от того, кто сделает первый ход: я спрошу или он сам расскажет.

– Я обрадовался, что ты попросила Попплстона передать мне сообщение. Я всегда хотел с ним познакомиться. Он такой колоритный тип, настоящая легенда.

«Эд бы с этим не согласился», – подумала я и села на металлическое ограждение фонтана, наслаждаясь журчанием воды за спиной.

– Знаешь, что он мне сказал, – с загадочным видом продолжил Бастьян, – после того, как задал вопрос про песню Сэма Кука?

Вариантов было бесконечное множество: Попплстон больше всего на свете любил играть на аудиторию, не важно – широкую или узкую.

– Он сказал, что даст мне бесценный совет… бесплатно. – Бастьян поднял взгляд к небу, будто искал луну. – Что не стоит пытаться тебя спасать. В лучшем случае я должен помочь тебе сделать шаги, которые ты сама наметила.

Это звучало вполне в духе Эда.

– Почему ты предложил встретиться именно в Риме? – полюбопытствовала я. – Находился в Италии по делам?

– Для отвода глаз я запланировал отпуск на Сицилии, чтобы избежать любых политических мероприятий. Проскользнул через аэропорт Чампино сегодня утром. Я помню, как ты рассказывала мне про церковь, куда всегда ходишь. Поэтому я решил, что площадь – хорошее место для встречи. Мы следили за тобой со вчерашнего дня. Мои люди были и внутри церкви тоже.

Он говорил так непринужденно, ведь слежка за человеком – самое обыденное дело в мире.

На нем были сшитый на заказ костюм из шелка и льна и рубашка цвета морской волны с расстегнутыми верхними пуговицами. Солнечные очки он поднял на макушку, а другую пару очков, для чтения, зацепил дужкой за воротник. Несмотря на небрежную манеру речи и расслабленный вид, на его плечах я заметила незримую мантию власти. В своей жизни я встречала подобное зрелище слишком часто. Мешки под глазами и морщины на лбу Бастьяна свидетельствовали не только об усталости. Они показывали, насколько тяжелой была эта мантия. Со временем ее бремя изматывает.

– Но ведь мы должны были встретиться именно в Риме, согласна?

Голос вернул меня в реальность. Я насторожилась, не понимая, в чем подвох. Бастьян с явным удовольствием наблюдал за озадаченным выражением на моем лице.

– Прочти Roma наоборот, – подсказал он наконец.

– Amor, – прошептала я, удивляясь и веселясь из-за своего открытия.

Мы ненадолго замолчали, наслаждаясь присутствием друг друга. Так же как когда-то в Саличе. Нас озарял перламутровый свет воды в фонтане. Если бы все происходило по другому сценарию, я бы, наверное, спросила, заметил ли он мои морщины, сильно ли я изменилась, кроме, разумеется, цвета волос. Но такие вопросы казались глупыми и неуместными.

Будь это голливудский сценарий, он бы наклонился и поцеловал меня. Но это был наш сценарий, в котором каждое слово следовало выбирать осторожно, потому что мы знали, где проходит граница. В нашем распоряжении было совсем мало слов, зато глазами мы могли искушать друг друга без всяких запретов.

Я устала сидеть на металлическом ограждении, поднялась, открыла сумку и полезла внутрь.

– У меня есть кое-что для тебя.

Бастьян достал мою руку из сумки.

– Это подождет. Сейчас я не хочу терять ни минуты.

Он провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

– У тебя самая мягкая кожа, к которой я когда-либо прикасался. Ты совсем не изменилась.

Я была благодарна темно-синим оттенкам вечера за то, что они сгустились, оказав мне услугу и скрыв следы времени на моем лице. Наши пальцы переплелись сами собой, точно выверенным движением, словно были созданы, чтобы никогда не разъединяться.

– А ты? Ты изменился?

Я спросила нарочно – это была своего рода проверка. Он растерялся и отпустил мою руку.

– Конечно нет. Разве что у меня теперь свита, плотный график и больная спина, но а так я все тот же парень, с которым ты танцевала.

– Вот еще уста, которые говорят одно, между тем как сердце думает другое…[12] Это были не мои слова, а цитата из «Графа Монте-Кристо».

Бастьян пах иначе, чем я запомнила. Дымом и мускусом с тяжелыми нотками сладости. Мне больше нравился его прежний цитрусовый аромат. Я бы узнала этот запах где угодно: горький апельсин и лимон с петигреном и розмарином. Он напоминал мне севильские улицы в январе с их вечной свежестью.

– Жаль, что ты не связалась со мной раньше, – пробормотал он. – После отъезда я старался держаться подальше от тебя. Даже попросил перевести меня на другое задание.

Вдруг он занервничал, не зная, куда деть руки. Порой так ведут себя курильщики, когда у них заканчиваются сигареты. Я была уверена, что он бросил. Наверняка американская общественность получила бы коллективный инфаркт, если бы узнала, что их президент курит.

– Но я должен был знать, что с тобой происходит, – продолжил он. – А это было непросто…

После того как его отстранили от расследования, связанного с Максом, у коллег не осталось причин делиться с ним свежей или важной информацией.

– Тогда агентство серьезно прижало Макса. Они понимали, что он что-то затевает, но он был нашими глазами и ушами.

Бастьян смущенно улыбнулся:

– Ты, наверное, и так все знаешь.

Конечно я знала. Когда страной правит политический безумец, будь то Милошевич или Пиночет, на него списывают все беды. Но когда безумца свергают, он уходит или умирает, его преемники, пришедшие на волне демократических перемен, нередко оказываются не менее безумными. Цикл безумия не прерывается, а здравый смысл и рассудительность становятся первыми жертвами. Но Макс хранил верность себе: хотя он по-прежнему передавал информацию американцам, на первом месте у него всегда были собственные интересы.

Чего я не могла понять сейчас, в Риме, так это почему Бастьян все время возвращался к прошлому, от которого я старалась убежать. Давним событиям, память о которых я похоронила, не следовало напоминать о себе. Вытаскивать былое на свет не стоило.

На улице, ведущей к площади, показалась темная фигура мужчины. Своими внушительными размерами он походил на Бэмби. Я кивнула в его сторону. Бастьян тоже кивнул, подтвердив, что это телохранитель из Секретной службы. Скорее всего, менял позицию или заступал на смену.

Площадь была пуста, если не считать коренастого официанта, который все еще суетился в баре. Я сказала Бастьяну, чтобы он попросил в баре стул. Бастьян вернулся со стульями, за ним следовал официант с подносом, двумя бутылками и парой только что вымытых бокалов, еще теплых и запотевших после посудомоечной машины.

– Стулья я нам раздобыл, – сказал Бастьян, ставя их у фонтана. – Он попросил, чтобы мы перенесли их к дверям, когда будем уходить.

Я села. Официант открыл бутылку пива и протянул Бастьяну. Потом открыл бутылку газированной минеральной воды, разлил ее по бокалам и поставил их на край каменного ограждения. Бастьян расплатился, добавив к купюрам улыбку и вежливое «grazie mille, большое спасибо». Передавая мне бокал, он поглядел на меня с добродушной улыбкой.

– Знаю, что ты не пьешь пиво, – сказал он. – А лаймы у них закончились.

– Откуда ты знаешь, что я не пью пиво? – нахмурилась я.

– Помню из твоего дневника. Ты пьешь колу или воду с лаймом, – уверенно заявил Бастьян.

Что ж тут скрывать, меня поразило, что он все это помнит спустя столько лет. Как бы банально это ни звучало, время разъедает воспоминания, как ржавчина. Некоторые вещи, о которых я и сама уже забыла, будто перекочевали со страниц дневника в голову Бастьяна и решили там обосноваться.

– Мне нравится сочетать сок лайма с текилой, но довольствуемся тем, что есть. – Он откинул голову и сделал глоток из бутылки, а затем многозначительно добавил: – Как и друг другом, нам же деваться некуда.

Он приподнял бутылку и чокнулся с моим бокалом.

– Saluti, поскольку мы в Италии. И с днем рождения меня.

Как я могла забыть? Первое апреля. День дурака.

Тем временем официант вернулся в бар, выключил свет, и маленькая площадь почти погрузилась во тьму. В фонтане теперь отражался лишь кремово-желтый свет лампы, лившийся из окна неподалеку. Бастьян завороженно смотрел, как мандариново-золотые разводы поглощают оттенки синего.

– Я столько раз хотел вернуться в Саличе, – сказал он. – Ты вторгалась в мои мысли и сны без приглашения. Я не мог тебя забыть. Один раз я даже добрался до аэропорта.

Он выпил воду из бокала, поморщившись от вкуса.

– Где-то над Ирландией или Исландией – точно не помню – разразилась сильная буря. Рейс сначала задержали, а потом и совсем отменили. – Он оторвал взгляд от воды и посмотрел мне прямо в глаза. – Я не смог уехать из аэропорта, провел там всю ночь. Чувствовал себя персонажем книги в поисках своего автора и дальнейших указаний. Я не знал, как вернуться к тебе.

Похоже, мы оба пытались связаться друг с другом любым способом, кроме прямого, из страха быть отвергнутыми или навредить.

– Ты как-то сказала, что умные люди без жизненной мудрости – самые большие глупцы.

Я нахмурилась. Почему из всего, что я говорила, он процитировал именно это? По правде говоря, я даже не помнила, когда это сказала, и это было неприятно.

– Я хотел вернуться и увидеть тебя снова, – наконец признался он. – Но у меня не хватило ни мудрости, ни смелости попросить тебя об этом.

Наш разговор двигался в неожиданном направлении. И все же я не могла не восхищаться тем, как привлекательно выглядел Бастьян даже спустя столько лет. Сейчас он казался даже более обаятельным, чем в молодости. Я невольно напрягла мышцы живота.

– Попросить о чем?

Он опустил взгляд, а потом снова посмотрел на меня.

– О том, чтобы ты все оставила.

Я часто представляла себе эту сцену: как он просит меня уехать вместе с ним. Но потом обдумывала, как все это будет выглядеть на практике. Его бы уволили из ЦРУ или перевели в другой отдел? А теперь, когда он окунулся в политику, мне пришлось бы скрываться? Или сменить имя, оформить грин-карту и осесть где-нибудь, например в Вирджинии? Найти работу? Что бы он сказал своей семье? У него ведь есть братья и сестры. Я видела их на фотографиях в журнале, в репортаже с его свадьбы… А как же его жена? Его друзья? «Хватит», – приказала я себе.