За четырнадцать дней до конца 2024 года я в очередной раз улетела в Лондон. Как всегда, выбрала утренний рейс. И обязательно в среду – я летаю только по средам. Накануне ночью я не спала. Просидела до рассвета в гостиной, смотрела фильмы с Кэри Грантом, время от времени проваливаясь в сон, просыпалась, шла на кухню за ромашковым чаем, перебиралась в библиотеку – и все повторялось снова.

Так действует на человека страх перед полетами. Я летала всю жизнь: на регулярных рейсах, на частных самолетах, а однажды летом – даже на маленькой «сессне». Но внезапно все изменилось. Внутри поселилось незнакомое тревожное чувство. За день до вылета я становилась рассеянной, забывчивой, не могла ни сосредоточиться, ни заняться делом. Теряла вещи в доме, бесконечно перечитывала одну и ту же страницу книги и отвечала невпопад. У Пальмиры была своя теория, одна из великого множества ее проницательных догадок: мой страх перед полетами не был связан с безопасностью, а объяснялся тем, что я не контролирую ситуацию.

Когда наша машина подъехала к аэропорту, я чувствовала себя так, словно меня загнали в тупик. Мы прибыли к боковому входу, где меня ожидала охрана, чтобы проводить в здание. У меня не было багажа, только сумочка. На мне – шерстяные брюки, черная кашемировая водолазка и черное пальто. Черные балетки с оборками на заостренных носках. Я шла быстрым шагом среди утренней суеты, обходя стороной стандартные коридоры и регистрационные стойки. Наблюдала за очередями и длинными рядами тележек с чемоданами… Один из наших пилотов называл их «барахлом пассажиров».

Невысокий косоглазый мужчина, от которого несло резким дезодорантом, показал свой значок и сообщил, что я должна подождать в маленьком офисе у выхода на посадку, пока авиакомпания повторно проверит мой паспорт. Он предложил металлический стул, но я отказалась.

Можно быть жаворонком или совой. Я не относилась ни к тем ни к другим. Я была просто нетерпеливой женщиной. Неохотно подошла к открытому окну и уставилась на взлетно-посадочную полосу. Время от времени слева выкатывались приземлившиеся самолеты. Я перевела взгляд на высокие краны, поднимавшие вдалеке массивные балки. От скуки я закурила. В этот момент вернулся мужчина с реким запахом дезодоранта и заявил, что посадка на самолет началась.

Пепельниц в комнате не было. Не зная, что делать с сигаретой, я вручила ее мужчине и вышла.

Одним из условий моего выезда из страны был перелет регулярным рейсом, дабы наше правительство знало, куда я направляюсь. За мной по-прежнему следили. На борт я поднялась последней.

Самолеты сейчас выглядят безобразно: грязные, обшарпанные кресла и сплошной дискомфорт во время полета. «Места поменьше, людей побольше». Кажется, девиз каждой авиакомпании звучит именно так. Пассажиры еще толпились в проходе, запихивая вещи в багажные отсеки и споря о том, чью сумку куда ставить. Все, что не влезало в верхний отсек, они засовывали под сиденья или держали между коленями.

Дверь в кабину пилотов была открыта, и, когда я проходила мимо, второй пилот повернул голову, чтобы на меня посмотреть. Несомненно, его предупредили, что я буду на борту. До сих пор имя моей семьи привлекало внимание. Передняя часть самолета, так называемый бизнес-класс, выглядела пустой. Или мне так показалось.

Когда я села, в салон вошел Эд Попплстон в своем знаменитом мятом плаще от «Бёрберри» и панамской шляпе, с пачкой газет под мышкой и посадочным талоном в руке. Этот человек напоминал оживший старый кожаный чемодан, весь облепленный разноцветными наклейками и эмблемами городов мира.