•

У британских монархов два дня рождения: официальный и личный. У Макса было две смерти. Физически он умер в мае 2023 года, но его настоящая смерть произошла за три года до этого – в тот же день, когда умерла Mãe.

Меня рядом не оказалось. Возможно, у него было предчувствие, потому что за неделю до смерти он попросил меня уехать из страны и навестить Чарли в университете.

Я не понимала, почему он хочет, чтобы я покинула Саличе, но его настойчивость и упрямство заставили меня согласиться. Он повторял, что у него остались незавершенные дела, однако в подробности не вдавался. Каким бы хрупким или слабым Макс ни казался, работа служила источником энергии – тем, что поддерживало в нем жизнь.

В последний раз, когда мы говорили по телефону, он попросил меня проследить, чтобы Чарли был всегда чем-то занят. «Не давай ему слишком много думать». К тому времени, когда я вернулась домой, его уже кремировали. Похороны прошли в самом узком кругу. Последним пристанищем отца стало кладбище Memento mori.

Жизнь, которую он вел, люди, которых он знал, эпоха, к которой он принадлежал, – все ушло вместе с ним. Максу много раз предлагали написать автобиографию. Всем издателям и литературным агентам он отправлял рукописный ответ: «Моя память – мое проклятие. Ею нельзя делиться ни с кем».

Я поняла, что даже после смерти Mãe все, что она оставила после себя, по-прежнему принадлежало только ей. Дом был построен и оформлен по взмаху ее волшебной палочки. Она купила всю мебель, включая мой письменный стол с поцарапанной столешницей, за которым я написала все свои книги. Она нарисовала более ста пятидесяти маленьких картин. Все цветы в саду и большинство молодых деревьев выросли благодаря ее заботе. Разные предметы – статуэтки, книги, вазы, зеркала или настольные лампы – появились в доме благодаря ей. Каждая прочитанная книга на полке хранила надпись, сделанную ее рукой. Вещи украшали ее жизнь, но настоящую красоту этим предметам придавала она. С уходом матери казалось, что картины утратили яркость, словно краски выцвели за одну ночь; вазы покрылись пылью; названия книг потускнели; цветы завяли, а некоторые засохли совсем.

С Максом дела обстояли совершенно иначе: его личным имуществом были очки для чтения, винтажная пишущая машинка небесно-голубого цвета и кожаный мешочек, в котором он хранил письма к Mãe, написанные в молодости. Больше ничего. Макс не признавал напоминаний о прошлом. Его дома, машины и собственность принадлежали его компаниям, завещания он не оставил… Макс никогда не верил в обладание чем-то. Он просто наслаждался временем, отпущенным на земле, единственным возможным для себя способом: делая то, что любил, пока рядом была Mãe.

Я не рассказывала своей семье о Бастьяне. Боялась, что услышу насмешки. На деле выяснилось, что они были не так слепы, как я думала.

Макс никогда не говорил со мной о Бастьяне, даже ни разу не упоминал о нем после встречи. Но однажды я спросила отца, верит ли он в существование родственных душ.

Он читал газету и ненадолго приподнял глаза:

– Не будь дурочкой. Это заблуждение, выдуманное людьми: будто единственная альтернатива одиночеству – это романтические отношения. Не позволяй никому убедить себя, что ты одинока. Так люди продают ложь о том, как избавиться от одиночества.

– Но разве Mãe не твоя родственная душа? – настаивала я, не давая ему уйти от ответа.

– Она женщина, от которой у меня перехватило дыхание, – пояснил он и многозначительно поглядел на меня. – Перестань так много смотреть новости.

В другой раз я обратилась за советом к Mãe. Это было весной 2017 года, когда умер Балисто. Мы похоронили пса под его любимой вишней. Mãe сажала в саду очередные цветы вероники. Я никогда не понимала ее одержимости фиолетовыми цветами, ведь она предпочитала одеваться в оттенки песка, шампанского и меда. Ее секрет посадки растений был незамысловат.

– Я просто опускаю их в землю и поливаю. Все остальное делает природа.

Я не находила себе места, потому что незадолго до этого увидела Бастьяна в новостной программе. Тогда он находился в Сальвадоре и Коста-Рике как посланник Демократической партии.

Mãe попросила принести ей чашку чая «Эрл грей» с молоком. Она стояла на коленях на садовом коврике, в кремовых брюках и блузке цвета топленого молока, на голове – широкополая шляпа, защищавшая лицо от солнца. Возможно, именно поэтому она так любила садоводство: впитывала солнечный свет через свои цветы.

– Что с тобой? – поинтересовалась она, потягивая чай. – Опять видела своего друга?

Притворяться, будто я не поняла вопроса, было бессмысленно. Отрицать, что я продолжаю следить за Бастьяном, – тоже.

– Я не знаю, что делать… Как ты думаешь, мне стоит поехать за ним?

Я пообещала себе, что поступлю, как скажет Mãe. Она откинулась назад, села на пятки, опустила солнцезащитные очки на кончик носа и посмотрела на меня:

– Filha, дочка, не жди, что человеческими делами будут править логика и здравый смысл. Этот мужчина – твое благословение и проклятие. Выбирай одно из двух и живи дальше.

На этом разговор о Бастьяне был окончен.

Но решающим оказался разговор с сыном. У нас с Чарли была особая игра. Каждый раз, когда ему было скучно, тоскливо или он капризничал, я спрашивала:

– Если бы прямо сейчас могло исполниться любое твое желание, что бы ты загадал?

Правила были просты: загадывать разрешалось только одно желание, зато любое, каким бы фантастическим оно ни казалось. Если Чарли замечал, что у меня плохое настроение, он мог задать мне тот же вопрос. Часто одно только описание желания и того, как оно могло бы решить проблему, делало ее менее значительной.

В начале сентября мы были в Лондоне. Стояли перед книжным магазином «Уотерстоун» на Пикадилли, ждали автобус номер четырнадцать, чтобы доехать до одного из музеев в Кенсингтоне. Через месяц Чарли возвращался в университет. Я заметила, что он много переписывается с какой-то девушкой, но имени ее не называл. Может, ему повезет больше?

Он прервал мои мысли:

– Все в порядке, можешь сказать мне. Я знаю, что ты несчастна.

Его слова меня ошеломили. Чарли всегда хорошо меня понимал, но то, с какой легкостью он уловил мое состояние, показало, что сил скрывать свои настоящие чувства не было.

– О чем ты? Ты ведь знаешь, что я брюзга. Когда ты в последний раз видел меня по-настоящему счастливой?

Я убрала прядь волос, упавшую ему на глаза.

– Когда ты думала о том мужчине. О южноамериканце. Ты смотрела на него в документальном фильме. Твое лицо тогда изменилось. Ты была счастлива.

Когда же он видел, как я смотрю на Бастьяна? Сейчас это не имело значения.

– Время от времени я замечаю, как ты задумываешься, и тогда у тебя появляется то же самое выражение на лице. Оно смягчается. Как будто тебя озаряет невидимый свет. Я прав?

– Да, – ответила я, отступая назад, чтобы пропустить группу шумных прохожих.

От них тянуло резким, навязчивым запахом вейпа. Настоящее раздражало меня. Бессмысленное производство и потребление всего и ничего. Монотонность и пустота, замаскированные под увлекательное развлечение. Внезапная мода восхищаться честностью. Люди позабыли элементарные правила приличия. Неискренняя вежливость стала универсальной формой общения. А глупость… Томас Манн выразился лучше всех, хотя записал свою мысль сто лет назад: «Ведь есть столько различных видов глупости, и разумность – не лучший вид…»[10]

Чарли подошел ко мне и встал напротив.

– Если бы прямо сейчас могло исполниться любое твое желание, чего бы ты захотела?

Он засунул руки в задние карманы. Я глубоко вздохнула. Момент для такого вопроса был совсем неподходящий.

– Позвонить ему и поговорить, – ответила я.

– Только поговорить? Так я и поверил!

Чарли был слишком проницателен для подобных уловок.

– Я хочу снова его увидеть. Так лучше?

Заметив вдали автобус, я направилась к остановке. Чарли схватил меня за руку:

– Тогда остановись. Перестань отсчитывать свои дурацкие шаги. Найди его и скажи ему это.