•

Бэмби проследил, что я вошла в вестибюль и подала знак швейцару. Швейцар должен был сообщить на ресепшен о том, что я здесь, на случай если мне что-то понадобится. Бэмби уехал, а я спустилась на цокольный этаж, где находились магазины с товарами класса люкс. В одном из них торговали продукцией известного датского бренда, любимого меломанами. Макс закупал у них всю аппаратуру для дома, включая телевизоры, акустические системы, телефоны, CD-плееры и радиоприемники.

Владелец магазина знал меня и помог выйти из отеля через боковую дверь, предназначенную для персонала. Я не хотела, чтобы швейцар видел, как я ухожу. Я направилась к парковке отеля в поисках коричневого «мерседеса». Шаги Бастьяна отзывались эхом за моей спиной – он шел следом.

– Ты всегда носишь черное? – спросил он.

Да. Я выбирала черный вне зависимости от времени года или повода. Предпочитала строгие линии. В тот вечер на мне был стандартный наряд: укороченные черные брюки, черная вискозная блузка с элегантным V-образным вырезом и красные балетки. Единственное исключение касалось обуви, только она могла быть цветной. Бастьян, напротив, обожал носить яркие цвета – чем насыщеннее, тем лучше. В тот вечер на нем были джинсы и хлопковая рубашка пронзительного бирюзового оттенка, напоминавшего небо Флоренции в сентябре, сразу после дождя, в тот час, когда солнце уже село, а ночь еще не наступила. В такие моменты цвет неба становится особенным – глубоким сине-зеленым, и, когда он отражается в реке Арно, невозможно отличить небеса от земли.

– Как же так? Ты сегодня без футболки с логотипом? – дерзко спросила я.

Бастьян приподнял штанину ровно настолько, чтобы показать носок с изображением сжатого кулака, раскрашенного в синий, белый и красный цвета, с белой звездой на большом пальце.

– Подойдет? Это флаг Чили.

– Ты для меня слишком модный, – поддразнила я его. – Помню, мы договорились пойти в барбекю-ресторан… Но ты не против, если сначала немного прогуляемся?

– Конечно нет. Веди, – ответил он с галантным поклоном.

Недалеко от отеля находился огромный питомник растений, который к этому часу уже закрылся. Его ограждала проволочная сетка, но задние ворота, через которые обычно заезжали грузовики и фургоны с растениями, никогда не запирались. Мы толкнули калитку, пошли по длинной пыльной дорожке к самому широкому месту реки и добрались до небольшой цыганской общины, переселившейся из Италии и обосновавшейся на этом заброшенном клочке земли. Я наткнулась на них случайно несколько лет назад, когда приехала с Mãe за бугенвиллеями в горшках для ее сада.

Как бы убого ни выглядели их дома, у каждого имелся свой характер. С удивительной изобретательностью цыгане превращали все, что находили на свалках, в полезные вещи: старые люстры – в ветряные колокольчики, тракторные покрышки – в цветочные горшки, видеокассеты «Бетамакс» – в строительный материал для укрепления тонких стен, а мраморные надгробия – в столешницы. Они даже соорудили фонтан из старого оливково-зеленого трехколесного мотоцикла – вытащили пассажирское сиденье из коляски и подвели к багажнику водяной шланг. Я часто навещала их, приносила еду, детскую одежду, одеяла – все, что могла незаметно вынести из дома. Община состояла из десяти-двенадцати семей, некоторых я знала по имени. Как и следовало ожидать, они удивлялись, почему я продолжаю приходить.

Один из самых богемных персонажей, скрипач по имени Пиццикато, часто беседовал со мной. Нас объединяла любовь к чтению, и я по возможности приносила ему книги.

Он был убежден, что является реинкарнацией буддийского монаха, поэтому брил голову и носил оранжевый шарф, цветом напоминавший кашаю – традиционное одеяние буддистов, прошедших обряд посвящения. Его лысая голова была наполнена восточной мудростью. Всякий раз, завидев меня, он говорил что-нибудь вдохновляющее. Тот вечер не стал исключением.

Пиццикато раскинул руки, расплылся в беззубой улыбке и сказал по-итальянски:

– Buonasera, signorina. Добрый вечер, синьорина. Знай: твой злейший враг причинит меньше вреда, чем твои неосторожные мысли.

Затем он повернулся к Бастьяну, пожал ему руку и добавил:

– Лучше одно слово, приносящее мир, чем тысяча пустых. Benvenuti. Добро пожаловать.

Бастьян выглядел озадаченным, но продолжал улыбаться.

– Come stai, Pizzicato? Как поживаешь? – вежливо спросила я.

Пиццикато сложил ладони, вытянув пальцы вверх, и ответил:

– Чувства приходят и уходят, синьорина. Мы становимся тем, о чем думаем.

Женщина неподалеку жарила баклажаны, красный перец и початки кукурузы на большом самодельном гриле. Пахло дымком со сладковатыми нотками. Мужчина в синем рабочем комбинезоне полировал крыло автомобиля тряпкой. Женщина рядом развешивала белье. Мальчик кидал сдувшийся баскетбольный мяч в ржавое кольцо, прикрепленное к одной из лачуг, а другая женщина рубила арбуз топором на импровизированном столе, сделанном из старой стиральной машины.

– Надеюсь, ты не против, что мы пришли сюда? – Я посмотрела на Бастьяна. – Знаю, это не самое красивое место для прогулок. Но мы постараемся не задерживаться надолго.

За нами увязалась стайка детей. Девочек завораживала моя обувь: алые лакированные балетки с ребристым шелковым бантом и золотой пластинкой посередине. Что за магия притягивает маленьких девочек к красным туфлям?

– Совсем не против. Я и раньше видел gitanos, цыган, знаешь ли. Они ведь не только в твоей части света водятся. – Мяч подкатился к его ногам, и Бастьян легонько пнул его обратно мальчику. – К тому же я бы пошел за тобой куда угодно.

Пылинка, подхваченная легким ветром, попала мне в правый глаз. Я остановилась и достала из сумки носовой платок. Бастьян забрал его у меня, велел приподнять голову и посмотреть вверх. Я не знала, что можно увидеть в сгущавшихся сумерках, но подчинилась, стараясь не моргать. Он осторожно провел платком по нижнему веку и произнес:

– Bajo la luna gitana, las cosas la están mirando, y ella no puede mirarlas. Лишь месяц цыганский выйдет, весь мир с нее глаз не сводит – и только она не видит[9].

Я пожалела, что у меня нет бумаги и ручки, чтобы записать эти слова. Пришлось повторять их про себя, чтобы запомнить. Позже я узнала, что это строки Федерико Гарсиа Лорки.

– Попробуй поморгать, – посоветовал Бастьян.

Неприятное ощущение в глазу исчезло. Его лицо было так близко… Я поймала себя на мысли, что хочу украсть его глаза, чтобы они всегда смотрели только на меня.

Каждый раз, когда нам по пути попадалась грязь, он давал мне знак перепрыгнуть.

– Зачем ты вообще сюда приходишь? – спросил он. – Странное место для прогулок.

– Я могу отправиться в любую точку на карте, но пойти мне при этом некуда. Это место где-то посередине.

Это было правдой, но лишь отчасти. Я действительно могла поехать куда угодно: у нас были машины, самолеты, лодки… И я много путешествовала. Месяцами находилась в дороге, посещала разные города, останавливалась в неприлично дорогих отелях, любовалась восходами и закатами в разных концах света. Но мне не хватало спутников. Когда люди узнавали, кто я такая, то сразу делали выводы и либо льнули ко мне, либо выражали явную неприязнь. А если не знали, то приходилось выдумывать факты и подгонять правду под конкретные обстоятельства. В конце концов я все равно оставалась одна и со временем перестала искать друзей.

– Рим – исключение, – добавила я, будто поправляя себя. – Это моя самая давняя любовь. Каждый раз, когда нужно исчезнуть, я лечу туда. Иногда всего на пару дней. На Пьяцце Навона есть старая церковь, базилика Сант-Аньезе-ин-Агоне. Когда заходишь внутрь, слева, прямо напротив статуи святой Агнессы, есть маленькая капелла, посвященная святому Себастьяну, и я всегда…

Мой голос затих, когда я осознала смысл своих слов.

Беломраморный святой, привязанный к стволу дерева и пронзенный стрелами… выглядел таким мужественным и притягательным… Неужели его имя – просто совпадение?

Формально я христианка, но не католичка. Да и то в этой религии меня привлекала лишь одержимость церквями.

Когда я родилась, большинство семей тайно оставались верующими и жили в страхе перед коммунистами, чья идеология отрицала религию. Люди ходили в церковь, стараясь не привлекать внимания. Иконы и реликвии прятали по домам. Главным зимним праздником был Новый год, а не Рождество. Меня крестили в маленькой православной церквушке рядом с известным источником святой воды. Говорят, эта вода исцеляет болезни глаз, поэтому ищущие чуда приезжают туда, пьют ее и омывают лицо. Бабушка и тетя дали денег священнику, чтобы он провел обряд.

Впервые отправившись в Рим, я пошутила, что встречаюсь с Богом, и была разочарована туристическим антуражем Ватикана. Мне чего-то явно не хватало. Скорее всего, раздражал шум. Для святого места там было слишком много болтовни на всех языках мира. Потом я открыла для себя бесконечное множество церквей по всему городу. Каждая была уникальна по-своему и хранила особую замкнутую тишину. Я поставила себе цель – посетить как можно больше церквей. Я не молилась, меня этому никто не учил. Обычно я зажигала свечи и оставляла деньги в ящиках для пожертвований.

Каких бы демонов я ни приводила с собой в церкви, покой и уединение внутри древних стен всегда обращали их в бегство. Я устроила себе настоящее испытание – посетить все девятьсот церквей и начала вычеркивать их из списка.

Я стала расспрашивать Бастьяна о Чили. Ему понадобилось немного времени, чтобы собраться с мыслями и погрузиться в воспоминания о доме в Кинтеро, виноградниках вокруг Сантьяго, пустынях на севере, пингвинах на острове Качагуа, вулканах и озерах на юге, городе Пукон на озере Калафкен… Его воспоминания напоминали короткие рассказы, в каждом из которых находилось место колоритному персонажу из набора дедушек, тетушек, дядюшек, кузенов, крестных и друзей. Вместе с ними оживала память о праздниках…

– В Чили потрясающая еда, – просиял он. – Ничто не сравнится со сладостью манхара. Это десерт из сгущенки и сахара. Каждый раз, когда я его ем, накатывает ностальгия – он напоминает мне о детстве. – Бастьян на секунду задумался, перебирая в памяти прошлое. – А еще хлеб. Marraqueta con palta! Хлеб с авокадо.

Услышав про авокадо, я нахмурилась. В те времена это был редкий фрукт, еще не ставший культовым, как сегодня.

Голос Бастьяна превратился в легкий тихоокеанский бриз, приподнявший меня над живой балканской землей, на которой мы стояли. Он всегда оживлял свою речь жестами, из-за чего его рассказы напоминали кукольное представление. Я запоминала его движения, текстуру кожи, волоски на руках, форму пальцев.

Мне нравилось, что при каждой улыбке уголки его усов превращались в два острых клинышка, похожие на мохнатые клыки вампира, а на щеках появлялись ямочки.

Мы подошли к пологому участку земли, который цыгане иронично называли la sala – «гостиная». Это был плавный склон, спускавшийся к воде, с травой, покрытой старыми коврами и половиками, собранными за много лет. Металлические шесты поддерживали огромные пластиковые крышки от ящиков, скрепленные проводами, – это создавало иллюзию крыши. Хотя почва была бугристой, вокруг стояли старые, видавшие виды стулья. На одном из них спала пестрая кошка – белая, с квадратными черными и рыжими пятнами. Рядом лежала серая дворняжка. Пиццикато сидел на стуле напротив, закинув ноги на красный пластиковый ящик из-под кока-колы. Он возился со стареньким переносным радиоприемником: то ли разбирал его, то ли просто менял батарейки.

Противоположный берег реки сиял городскими огнями, словно кадр из старого цветного фильма. Прямо у воды стоял типичный деревянный стол для пикника с прибитыми по бокам скамейками. Я присела на столешницу, побоявшись, что если сяду на скамейку, то вся конструкция опрокинется.

Дети, шедшие с нами, подбежали к тощей собаке и кошке и разбудили их. Самая маленькая девочка в малиновом платье подошла ко мне и попросила примерить мои туфли. Я сняла их и протянула ей. Она захихикала, села на землю, сняла башмачки и надела балетки. Конечно, взрослая обувь была ей велика, но девочка не смутилась и даже попробовала пройтись, покружив перед нами. Когда она поднимала ногу, туфля спадала, и девочка скользила по коврам, как на коньках.

– Non infastidire la signorina, Karla! Не беспокой синьорину, Карла! – крикнул ей Пиццикато.

Девочка виновато на меня посмотрела, будто спрашивая разрешения остаться, и я, улыбнувшись, кивнула:

– Va bene. Все в порядке.

Бастьян стоял у воды, с руками в карманах джинсов, то ли задумавшись, то ли наслаждаясь видом. Каждый раз, когда я смотрела на него, по телу пробегала сильная дрожь. Я ловила себя на тех самых неосторожных мыслях, о которых упоминал скрипач. Они выводили меня из равновесия. Я радовалась, что Бастьян рядом, ведь завтра в это же время он уедет, а спустя мгновение – осуждала свои чувства и искала способ стереть их.

Женщина, которую я видела раньше, спускалась по склону с пластиковой миской в руках. На ней была юбка из искрящейся ткани с блестками и золотыми подвесками, напоминавшими монетки. Они издавали мелодичный звон в такт движениям бедер. Женщина прикрикнула на детей, которые спорили, кому принадлежат кошка и собака, а бедные животные не знали, куда деваться.

Бастьян обернулся, и женщина протянула ему миску с кусочками арбуза. Он поблагодарил и поставил угощение на стол рядом со мной. Девочка бросила туфли на ковре и подскочила к нам, но не смогла дотянуться до арбуза, поэтому Бастьян переставил миску на скамейку. Девочка, похоже, была им очарована. Как и я.

Он дотронулся пальцем до кончика ее носа и издал звук, похожий на автомобильный клаксон. Девочка расхохоталась. Потом уселась на скамейку и принялась есть арбуз. Сок с каждым укусом стекал по ее подбородку на платье. Я снова достала платок и попросила Бастьяна передать его девочке. Вместо этого он развернул хлопковую ткань и засунул один уголок за воротник малинового платья, превратив платок в слюнявчик.

Девочка наелась и вернулась к игре с моими туфлями, а платок по-прежнему болтался у нее на шее.

Бастьян извлек из нагрудного кармана пачку сигарет. Я ждала, что он что-нибудь скажет, а он только хлопал себя по рубашке. Ему снова понадобилась зажигалка: то ли он никогда ее с собой не носил, то ли привык пользоваться чужими. Он обшарил карманы джинсов и наконец сдался. Мне пришлось вновь одолжить ему свою зажигалку.

Бастьян подошел ближе, убрал прядь волос с моего лба и спросил:

– Что мы делаем?

– Не знаю, как ты, sabelotodo, а я краду последние крохи времени, что у меня остались с тобой.

Я назвала его всезнайкой по-испански, чтобы скрыть, насколько нервничаю. По тому, как напряглись мышцы на его шее, я догадалась, что он тоже на взводе.

– Мне нужно возвращаться.

Он закурил и вернул мне зажигалку.

– Знаю, я ведь не дура, – сказала я. – Просто сделала глупость.

– Какую?

– Загадала желание, – не стала таить я и хихикнула.

Он усмехнулся, не понимая, что я имею в виду.

– Можно я буду тебе писать? – спросила я, цепляясь за призрак надежды.

Вдруг письма станут нашей ниточкой?

Впоследствии я поняла, что надежда – самое бесполезное чувство. Не более чем плацебо для психики.

Бастьян покачал головой. Мы столкнулись с безвыходной ситуацией, когда чем больше думаешь, тем запутаннее все становится. Бесполезные размышления затягивают в водоворот и одновременно душат. Сегодняшняя встреча была ошибкой, но ни один из нас не соглашался это признать.

Так что я просто сидела. Вежливо делала вид, что понимаю трудности нашего положения. И при этом словно разваливалась изнутри на части.

Из радиоприемника, с которым возился Пиццикато, доносились нежные звуки музыки. Он все крутил большую боковую ручку, пытаясь поймать станцию без помех, пока не понял, что нужно поднять антенну повыше. Девочка, шаркая в моих балетках, подошла к мягким креслам и села рядом с остальными детьми.

Бастьян молча стоял и курил. Это была импровизированная игра – каждый выжидал, подстрекая другого сделать первый шаг. Мы были полной противоположностью друг друга. Образцовый борец с преступностью и дочь криминального босса. Такими мы были. И такими останемся навсегда.

– Ты слышала легенду о Ла-Пинкойе? – спросил он, выдыхая сигаретный дым. – Она была богиней и жила в Тихом океане. Говорят, если она танцевала лицом к холмам, это был дурной знак, рыбы не жди. А если лицом к морю – улов был богатым. Ты такая же. Я не знаю заранее, куда ты повернешься. Не понимаю, что у тебя на уме. – Он отступил на шаг с растерянным видом. – Я просто хочу, чтобы ты сказала.

– Сказала что? – Я сжала пальцами край деревянной столешницы.

– Мне только кажется или между нами что-то происходит?

Бастьян смущенно опустил взгляд. Когда он посмотрел на меня снова, его глаза улыбались, а в их уголках пролегли лучики морщинок.

– Я поверю всему, что ты скажешь, – добавил он с уверенностью.

– Я не могу перестать думать о тебе.

Это было все, на что я отважилась. Он опять расплылся в странной тревожной улыбке. Цвет его глаз напоминал жженую умбру.

– Может, найдем место, где нас не побеспокоят? – спросил он, покосившись на колоритную компанию, которая нас окружала.

Но загвоздка заключалась в том, что в городе не существовало гостиницы, где он был бы в безопасности. Рядом всегда маячил кто-нибудь, мечтавший меня сдать. Эта угроза преследовала меня всю жизнь. Уединение всегда было проблемой. Роскошью, почти для меня недоступной. При всем богатстве и возможностях, которыми я обладала, у меня не было свободы. Я покачала головой.

– Ты правда думаешь, что я просто уйду и вытолкну тебя? – спросил он с мольбой.

Я знала: единственный способ поддерживать связь – это ограничить свои ожидания разумными рамками. Мы могли бы жить в разных местах, но встречаться время от времени. И все же, что бы мы ни придумали, наши отношения напоминали бы следы на песке, которые смывает волной.

– Откуда?

– Из головы, наверное. – Бастьян отбросил окурок. – Или из сердца.

Я часто задавалась вопросом, как именно люди любят: головой или сердцем? Нам говорят, что сердцем. Но так ли это? Разве мы ощущаем свое сердце в груди, пока с ним не случится приступ?

Девочка в малиновом платье и моих красных туфлях куда-то исчезла. Все дети ушли. Остались только Пиццикато и кошка с собакой. Покрытый морщинами старик все еще крутил ручку радиоприемника артритными пальцами в попытке поймать волну. Вверху на склоне тускло светился гриль с овощами. Мне нужно было найти девочку.

Вдруг радио заиграло громче, и из него полился чистый звук фортепиано в стиле госпел с мягким сопровождением струнных и баса. Следом послышался теплый проникновенный голос: «If you ever change your mind… About leaving, leaving me behind…» «Если ты вдруг раздумаешь… бросать, бросать меня…»

– Я знаю эту песню, – сказал Бастьян, протягивая мне руку. – Это Сэм Кук.

Он помог мне спуститься со стола и, когда я встала перед ним, притянул к себе. Я сразу поняла: он что-то задумал. Бастьян был из тех редких мужчин, которые прекрасно осознают свою привлекательность и обаяние. Их лукавые, лисьи глаза способны разговаривать с женщинами без слов.

Я подчинилась его воле, как марионетка. Он осторожно отвел мою голову назад и в сторону, проведя по шее пальцами, будто в поисках пульса. Другой рукой он придерживал меня за висок. Потом наклонился. Я ощутила на коже его теплое дыхание – оно согревало, как пустынный ветер сирокко. Кончики усов щекотали мои нервные окончания. Наконец его губы коснулись моей щеки. Я схватила его за руку в молчаливой просьбе остановиться.

Моя вторая рука обвилась вокруг его шеи, словно гибкий стебель плюща. Мы замерли, сжимая друг друга в объятиях. Завладев друг другом, мы понимали, что, возможно, никогда больше не увидимся. Если бы я опустилась на колени и представила, что стою на цветочном лугу среди калейдоскопа цветов, а мои босые ноги свисают с края пропасти, сцена напомнила бы известную картину Густава Климта «Поцелуй».

Его губы провели невидимую линию от моей щеки вниз по шее до ложбинки над ключицей. Он не целовал меня. Он оставлял на мне метки своими губами. Я позволила телу впитывать его, как нектар.

– Боже, почему ты всегда так приятно пахнешь? – Казалось, он разговаривает не со мной, а с моей кожей. – Будто четыре времени года слились воедино…

– Если бы прямо сейчас могло сбыться любое твое желание, – тихо сказала я, – чего бы ты захотел?

До чего же эгоистичный вопрос я задала!

– Потанцевать с тобой, – ответил Бастьян, не раздумывая.

И мы начали танцевать. Мы двигались медленно, едва заметно, но синхронно, подстраиваясь под ритм песни. Он старался не наступить на мои босые ноги. Потертый и грязный ковер позволял легко скользить, и я время от времени приподнималась на цыпочки, пытаясь стать чуть повыше. Моя голова покоилась у него на груди… и да, я вдруг ощутила биение его сердца. Оно танцевало в том же ритме – семьдесят один удар в минуту. Я прошептала ему на ухо единственную фразу, которая пришла мне на ум, пока я слушала слова песни:

– Эта песня прекрасна.

Он слегка отстранился, возможно раздосадованный тем, что я испортила момент, но потом улыбнулся, посмотрел на меня и подтвердил:

– Как и ты.

Он был скромным, но очень искусным соблазнителем.

– Не пытайся разгадать меня, – предостерегла я, не зная, как отвечать на искренний комплимент, ведь он мог перевернуть мою жизнь с ног на голову.

– Почему? – задорно спросил Бастьян.

– Я не такая, как все. Немного с приветом.

– Мой любимый тип женщин.

Песня закончилась, и ее сменила другая, с более быстрым ритмом.

– Пойдем искать твои туфли, – усмехнулся он, затем подхватил меня под колени и поднял на руки.

– Что ты делаешь? – всполошилась я.

– Убиваю одним выстрелом несколько зайцев.

Я не страдала худобой и понятия не имела, насколько сильным должен быть мужчина, чтобы нести меня на руках, но плавность и легкость его движений удивили меня. Он нес меня вверх по пологому склону, шагая уверенно и глядя мне прямо в глаза, а не себе под ноги. Когда мы дошли до убогих лачуг и Бастьян узнал женщину, которая принесла нам арбуз, он аккуратно опустил меня на землю. Ковры уже убрали, я стояла на траве.

– Ручка есть? – спросил он ее, жестом показывая, будто пишет.

Она кивнула, зашла в дом и вернулась с пластмассовой авторучкой. Бастьян оторвал от сигаретной пачки кусочек картона, разгладил его края и развернул меня спиной к себе.

– Не двигайся, – сказал он, будто одергивая непоседливого ребенка.

Он приложил обрывок картона к моей спине, словно это был стол, и начал что-то писать. Я смотрела по сторонам в надежде увидеть девочку в малиновом платье.

– Послушай, это важно. Я хочу, чтобы ты запомнила. – Он повернул меня лицом к себе. – Если понадобится моя помощь – не важно зачем, – звони по этому номеру.

Женщина беззастенчиво за нами наблюдала. Скрестив руки, она прислонилась к громоздкому ящику, разрисованному граффити, который на самом деле был старой морозильной камерой.

– Это номер моего друга в Лэнгли, – строго продолжил он. – Мы работаем вместе, и, даже если меня там не будет, он передаст мне твое сообщение. Где бы я ни находился.

Я держала в руке кусочек картона с десятизначным номером, все еще не понимая, зачем он мне.

– Зачем мне хранить дома номер агента ЦРУ? – спросила я. – Ты же сам видел, что у нас творится: на днях полиция забрала все подчистую.

К чему все это? С чего мне обращаться к Бастьяну… за помощью? И почему он не дал мне свой домашний номер? Тут меня осенило: может быть, он живет не один? Вдруг у него есть девушка или он женат… Нелепые, глупые, безумные мысли жужжали в моей голове, как пчелиный рой. Хотя, если я состояла в фиктивном браке, какая мне разница, с кем он живет? Я пыталась заглушить эмоции здравым смыслом.

Заметив, что я не слушаю, Бастьян взял измятый клочок картона, вложил его в другую мою руку и снова попросил запомнить:

– Потом сожги его или выбрось. Мне все равно. Но если я тебе понадоблюсь, просто позвони по этому номеру, и я приду.

Он держал мою ладонь и не отпускал.

– А что мне сказать твоему другу? – спросила я.

Бастьян задумался.

– Скажи, что у тебя есть для меня сообщение.

– Какое сообщение?

Женщина села на стоявший рядом стул. Наверное, поняла, что наш разговор затянется. Из-за домиков вышел новый персонаж – незнакомый мужчина в чем-то вроде блузы хирурга и в пижамных штанах с изображением маленьких голов Человека-Паука. Он нес что-то, завернутое в старую газету.

Это были мои красные туфли, но вычищенные до блеска. Я поблагодарила и надела балетки. Мужчина уходить не собирался. Теперь наша аудитория состояла из двух человек.

– Нам нужно придумать кодовое слово, что-то вроде сигнала, – сказал Бастьян и покосился на женщину.

Я была уверена, что она не понимает ни слова. И все же я могла поклясться, что выражение ее лица говорило: «Dai, pensaci. Ну давай, думай».

– Есть идея. Кодовая фраза будет вопросом: «Как называется моя любимая песня Сэма Кука?» – предложил Бастьян.

Он что, издевается? Вот так, значит, работает ЦРУ? Использует музыкальные хит-парады сорокалетней давности вместо шифров? Я выжидала. План казался слишком простым или слишком глупым, чтобы сработать. Однако лицо Бастьяна оставалось серьезным. Наверняка за этим скрывалось что-то еще.

Бастьян сжал мою ладонь, словно хотел, чтобы номер отпечатался на моей коже.

– Пообещай, – настаивал он.

И я пообещала.

В ту же ночь, вернувшись домой, я выучила номер наизусть. А потом сожгла обрывок картона своей зажигалкой.

Бастьян уехал на следующий день. Когда и как, я не знала, хотя по глупости высчитывала, сколько времени займет его путь до Америки, если он правда направлялся туда. Прошел день, затем неделя, другая, потом – целый месяц. Каждый день я сдерживалась, чтобы не взять трубку и не набрать номер, придумав любой глупый повод себе в оправдание. Настал момент, когда я пыталась убедить себя, что между нами ничего и не было. Я не лелеяла свою тоску, не впадала ни в отчаяние, ни в ярость.

Единственным врагом оказались мои собственные мысли. Мысли о нем. Сильвина Окампо писала: «Hay diferentes grados de silencio como hay diferentes grados de oscuridad. Существуют разные уровни тишины, как и разные градации темноты».

Я хотела – нет, мне было необходимо – вернуться к привычной жизни: рассуждать здраво, находиться в движении, заниматься делами, заботиться о Чарли, писать рассказы, снова почувствовать себя нормальной. Но потом я поняла: мои нынешние чувства, невыносимое бремя желания и тоски по Бастьяну – это и есть моя новая норма. В тишине и во тьме.