•

Отец Чарли вошел в мою жизнь в образе высокого темноволосого ирландца по имени Майкл с гор Уиклоу в одноименном графстве, известном в народе как Сад Ирландии. Он работал на пивоварне «Гиннесс» в Дублине, разливая пинты, а до этого стоял за стойкой бара в Тринити-колледже, пока там учился.

Он покинул Ирландию в сентябре 2002 года вместе с группой друзей. Они набились в две машины, прихватили палатки и отправились в Грецию. В Белград они заехали потому, что тот славился бурной ночной жизнью. Точнее говоря, их привлекли знаменитые «плоты».

В просторечии они назывались splavovi. Это были баржи, превращенные в рестораны, бары, ночные клубы, даже дискотеки, пришвартованные вдоль берегов Дуная и Савы. Они бывали самых разных форм и размеров – от домиков с верандами до стильных современных строений из стекла. Некоторые работали круглый год, но большинство – только летом.

У каждого «плота» был свой характер. Были мейнстримные, с громкой международной поп-музыкой, куда ходили, чтобы засветиться. Прямой противоположностью им были непритязательные, по-домашнему уютные площадки с народной музыкой, рассчитанные на большие праздники вроде свадеб. Были и маленькие, альтернативные, с минимальным декором, где выступали любительские группы, – для тех, кто не вписывался в общие рамки. Но во всех заведениях действовало общее правило: работали они до последнего гостя.

Они прославились не только ночной атмосферой. Названия этих мест были не менее громкими: «Аргумент», «Вакх», «Шато», «Диско-бочка», «Калаш» (отсылка к автомату Калашникова), «Паранойя»…

В начале девяностых «плоты» превратились в настоящую вольницу для криминальной элиты, которая стекалась в самые известные заведения. Узнать такие места было несложно: там гремела музыка, мигали лазеры, ярко светили прожекторы, цветной свет заливал стены и даже работали дымовые машины. У входа стояли вышибалы, выбирая, кого впустить, и приветствуя самых красивых женщин. Там опасные люди выпускали пар, мерились силой и статусом в подпольном мире. Не проходило и недели без стрельбы, порой со смертельным исходом.

Вечера я проводила на одном хипстерском «плоту», номинальным владельцем которого числился коллекционер, одержимый комиксами. С собственным алкоголизмом он боролся куда менее увлеченно. Настоящим хозяином заведения был не кто иной, как Макс, который помог коллекционеру деньгами, узнав, что тот собирается продать свои комиксы доморощенному букинисту из Парижа.

Это, разумеется, означало, что вход на «плот» контролировали люди Макса, хотя то было совершенно излишне. Каждый, кто видел перед заведением выставку автомобилей с надписью «Параграф» на номерах, знал, на чью территорию он ступает.

Макс обожал параграфы и всегда подчеркивал, насколько они важны и в письме, и в жизни, ведь они дробят целое на удобные части и упорядочивают мысли. Поэтому на всех его машинах были одинаковые номера. Удобно, если можешь себе это позволить.

Макс назвал свой splav «Модести Блейз», в честь героини, созданной британским автором комиксов Питером О’Доннеллом. Модести была сиротой из Югославии, которая перебивалась чем придется, добывала еду на улицах и подворовывала. Ее приютил венгерский профессор, которого она называла Лоб. Тот обучил ее продвинутым навыкам выживания и нарек Модести, а имя Блейз она выбрала сама – в честь волшебника, наставника Мерлина из легенд о короле Артуре. Впоследствии она вступила в ряды секретных агентов, выполнявших специальные задания для британской разведки.

Я проводила бесконечные дни на этом «плоту» за чтением не только комиксов о Модести, но и романов, которые, как по мне, были даже лучше – умные, с фантазией и закрученным сюжетом.

Именно из-за Модести я начала носить черную одежду, но настоящая причина, по которой она стала моим кумиром, заключалась в ее отношениях с напарником, Уилли Гарвином. Он называл ее Принцессой. Они были как две части одного целого: каждый знал, о чем думает другой. Уилли относился к ней с безграничной преданностью. Их отношения – любовь без привычной романтики – выходили за грани моего понимания, потому что я никогда ничего подобного не испытывала. Только мысленно представляла. Я не из тех, кто чувствует себя счастливым, но стоит мне погрузиться в мечты – и вот оно, мое счастье.

Была еще одна причина, по которой «плот» Макса приобрел такую популярность. Вопреки распространенному мнению – или мифу – о том, что коктейль «Космополитен» появился то ли на Майами-Бич, то ли в районе Трайбека на Манхэттене, его восточноевропейский собрат был изобретен на том самом «плоту» многими годами раньше.

Согласно местной легенде, один известный британский актер, не раз бывавший в Югославии на съемках фильма об операции «Шварц» времен Второй мировой, попробовал на «плоту» Макса коктейль под названием «Красный Робин». Это была смесь домашнего вишневого сока, лайма, «Куантро» и водки. Актеру так понравился напиток, что, вернувшись в Лондон, он заказал его в отеле «Дорчестер», но там не нашлось вишневого сока, и его заменили клюквенным. Очень немногие знают эту версию истории.

В «Модести Блейз» я и встретила Майкла. Он был настоящим красавцем и объяснил мне, что «пинта черного» – это пинта «Гиннесса», который на самом деле не черный, а темно-рубиновый. У него были восхитительные скулы и незабываемая улыбка. Он покорил меня характерным ирландским акцентом и манерой говорить. Сначала я не понимала ни слова, не говоря уже о выражениях вроде: away with the fairies[6], look at the state o’you[7], what eejits[8]. Майкл был беззаботной душой – именно это мне в нем и нравилось.

Он называл меня своей mot – подружкой. Мы провели вместе три недели: бывали в «Модести Блейз», катались на моей машине и встречали рассвет у реки, поедая свежеиспеченные подушечки из слоеного теста под названием жу-жу. Потом он уехал на автобусе в Грецию, к друзьям, которые отправились туда раньше.

Узнав, что беременна, я позвонила ему на остров Миконос, где они арендовали жилье. Майкл был на седьмом небе от счастья. Но я не хотела, чтобы он возвращался, потому что не собиралась проводить с ним всю жизнь.