•

Наконец Себастьян снял последний кусок фольги, открыв несколько длинных полосок жареного бекона.

– Я подумал, Балисто это понравится.

Пес сидел, излучая буддийское спокойствие. Знал, что рано или поздно получит угощение.

– Из отеля принес.

Бекон исчез в пасти Балисто в одно мгновение. Пес понял, что бекон липнет к зубам и жуется с трудом, но все равно наслаждался.

Мы с Себастьяном пошли вместе по подъездной аллее. Однако я не собиралась вести его в дом, в этом не было смысла. Когда мы отошли достаточно далеко от ворот, он достал из-под футболки мой дневник.

– Кажется, это твое, – сказал он, протягивая тетрадь. – Я не собирался его красть, мне просто было любопытно. Но я рад, что никто другой его не прочитал.

Этот жест застал меня врасплох.

– Ты его читал? – наивно спросила я.

Он почесал щеку, вероятно раздумывая над ответом.

– Частично. Те отрывки, что на испанском.

Я не поверила. Протянула дневник Балисто, который уже доел бекон и осторожно взял зубами тетрадь.

– Mitnehmen und verstecken, – скомандовала я.

Это означало, что пес должен отнести дневник обратно в дом и спрятать в нашем тайнике – старой неглубокой корзине, где мы зимой хранили дрова. Пес тут же помчался домой.

Мы с Себастьяном пошли в противоположную сторону, свернули налево и сделали большой круг. Только так можно было попасть в сад Mãe. В это время года он стоял в полном цвету. По сравнению с площадью острова сад был не слишком большим. Его окружал ряд вишневых деревьев, который тянулся до самого дальнего конца острова. Между участками с травой и голой почвой извивались дорожки из гранитных плит. Они напоминали запутанный лабиринт, те самые головоломки из детских журналов, где только одна тропинка ведет к выигрышу. Однако в Саличе петляющие дорожки не вели никуда.

На каждом участке рос только один вид цветов; Mãe меняла их в зависимости от сезона или настроения. Впереди пестрели циннии, оранжевые бархатцы, лилии и георгины, но главным украшением сада были любимцы Mãe – фиолетовые, синие, розовые и белые гортензии, трехцветные крокусы и вероники. Те, кто видел наш дом с высоты птичьего полета, в редкие дни, когда небо было чистым, а из-за сильного ветра самолеты меняли привычный маршрут, часто принимали это бесконечное лиловое покрывало за лавандовое поле.

Если в саду и было нечто похожее на центр, то им служила мощенная плиткой площадка с парой деревянных скамеек, столиком, старым ручным насосом цвета сосновой хвои и песочницей с разбросанными пластиковыми игрушками. Слева находился абрикосовый сад. Ни одна дорожка не пересекала ни сад, ни заросли плакучих ив. Все и так понимали: раз это остров, значит река где-то рядом. Но деревья росли так густо, что воды не было видно.

Царили удивительные тишина и покой. Небо было чисто-голубым. Даже облака, казалось, взяли перерыв и удалились на пару часов. Я услышала, как Балисто бежит обратно к нам – он не хотел оставаться один. Пес радостно потерся головой о мою ногу, подтверждая, что выполнил задание, и с готовностью сел. Его хвост метался из стороны в сторону, а на морде читалось выражение: «Что делаем дальше?»

Себастьян оглядывался по сторонам, иногда приседал, трогал цветы, любовался ими и, быть может, проверял, настоящие ли они. Он спросил, есть ли у нас садовник.

– Конечно нет. Это владения Mãe. Даже Балисто знает, что ходить можно только по дорожкам.

Стоило мне упомянуть его имя, как пес тут же подтвердил мою правоту резким чихом.

Среди игрушек, лежавших в песочнице, я заметила знакомый ярко-красный грузовичок с желтыми колесами – Чарли как раз искал его сегодня утром. Я подняла машинку, а Себастьян наклонился и начал собирать остальные игрушки, аккуратно складывая их в ящики, стоявшие у песочницы. Он внимательно осматривал каждую игрушку, прежде чем положить ее в ящик, проверял, чтобы на ней не осталось песка.

– Почему ты называешь ее Mãe? Это ведь «мама» по-португальски?

Вопрос показался мне личным, но я решила открыться.

– Если ты действительно журналист, – сказала я, напоминая, что все еще не знаю, чем он на самом деле занимается, – то наверняка в курсе, что у Макса есть собственный телеканал?

Себастьян уловил тонкий намек, но ничего не ответил.

– В общем, в самом начале, много лет назад, телеканалу разрешали транслировать только латиноамериканские сериалы. Они тогда были безумно популярны. Один из них, бразильский, шел на португальском языке. Перед показом его нужно было снабдить субтитрами, но студию, где этим обычно занимались, затопило. Другого помещения не нашлось, и всю технику перевезли в Саличе. Субтитры записывали прямо у нас дома, и две недели мы слышали только португальскую речь. Несколько слов я запомнила. Мама начала звать меня filha с немым «h», дочкой, а я ее – Mãe. С тех пор мы так и обращаемся друг к другу.

Я села на одну из скамеек, закинула ногу на ногу, все еще держа в руках красный грузовичок. Балисто устроился рядом с Себастьяном, с любопытством наблюдая за его движениями и тем, как он собирает игрушки. Потом пес аккуратно взял зубами плюшевого Тигру, приятеля Винни-Пуха, и положил его во второй ящик. То же самое он проделал с куклой Нодди[5] и пластиковыми коалами.

– Она где-то рядом? На днях я ее в доме не видел.

Вопрос был с подвохом, и я предпочла его проигнорировать. Себастьян меня понял.

– Не хочешь рассказывать слишком много?

– Как и ты, – заметила я с улыбкой, понимая, что игра между нами явно еще не закончилась. – Зачем тебе встречаться с Mãe?

– Я просто спрашиваю, вот и все. Судя по всему, она умеет обращаться с цветами.

Явное преуменьшение. Mãe умела практически все.

– Интересуешься как журналист? – съязвила я.

– Тебе нравится надо мной насмехаться, – ответил он, будто обидевшись. – Но я подготовился. Мне известно, что никто не знает твоего настоящего имени. Говорят, что ты пользуешься разными именами.

Об этом знали многие, никакой тайны здесь не было. Наутро после моего рождения Попкорн пошел в местный муниципалитет, прихватив коробку швейцарских шоколадных конфет, флакон духов и букет цветов. Все это предназначалось женщине, выдававшей свидетельства о рождении и смерти.

Она выдала Попкорну несколько свидетельств: в одном значились мое настоящее имя и точная дата рождения, а в других, с измененными номерами, – имена прочих девочек, рожденных в тот же день в разных уголках страны. Формально в моем подлинном свидетельстве не было никаких искажений. Остальные девочки сделались моими двойниками, чьи имена я время от времени использовала. По мере того как я взрослела, количество поддельных паспортов, водительских прав и удостоверений личности росло. Для нас это была мера защиты. Хотя я не занималась ничем противозаконным, мне нужно было путешествовать без задержек и лишних вопросов.

Увы, всякий раз, когда за дело брались всерьез, найти доказательства махинаций с личными данными оказывалось невозможно – иногда из-за бюрократической волокиты и потерянных архивов, но чаще – из-за того, что внимание следователей вовремя уводили в сторону. Как? С помощью коробки конфет с вложенными купюрами.

Пришло время поговорить серьезно.

– Давай прекратим притворяться? – искренне попросила я. – Откуда ты узнал, что у меня сегодня день рождения?

Он закончил собирать игрушки и сел на скамейку напротив меня.

– Это была просто догадка. Когда мы с твоим отцом встретились в кабинете, экономка принесла лимонад и сказала, что готовит многоярусный торт для сеньориты и что надо успеть за два дня. Я решил, что этой сеньоритой можешь быть ты.

Сеньоритой действительно была я. А Пальмира была la chismosa – сплетницей. Она называла меня сеньоритой с самого детства, что не раз пригождалось, когда в доме оказывались чужаки, но эту привычку я все равно терпеть не могла.

Неудобную тему я решила дальше не развивать. Хотела кое-что ему показать и предложила пройтись сквозь заросли деревьев. Он сразу встал, будто только и ждал приглашения. Я ополоснула красный грузовик водой из насоса и положила обратно на скамейку – пусть сохнет. Потом подошла к Себастьяну. Осторожно прижала мокрые ладони к его груди и провела вниз, к животу, оставив на футболке темные следы.

– Спасибо, что разрешил вытереть руки, – сказала я с озорной улыбкой.

Он усмехнулся в ответ:

– Всегда пожалуйста.

Балисто, который слизывал капли воды с насоса, не сводил с нас глаз, не вполне понимая, что происходит.

Мы шли между деревьями, пока не оказались на другой стороне острова, на берегу реки. На фоне пейзажа эффектно выделялся мощный моторный катер цвета сапфира, пришвартованный к деревянному причалу. Он назывался «La Dottoressa», «Докторица», был изготовлен в Италии и ранее принадлежал одному господину из Бари, страстно любившему скорость. Тот подарил катер Максу, который держал его на острове Роко, пока не решил тайком перегнать сюда.

Такие катера, длинные и обтекаемые, созданы для гонок. Ничто не заставляет адреналин бурлить сильнее, чем моторка, летящая по серебристой глади. Итальянцы, особенно мафиози, их обожают. Возят на них контрабанду через Адриатическое море. На рассвете нередко можно увидеть, как эти скоростные лодки носятся вдоль побережья, к итальянским портам и обратно. Зрелище напоминало бесконечные захватывающие гонки без публики и зевак: мафия против береговой охраны. Обычно мафия побеждала. Непогода и высокие волны часто играли на руку контрабандистам. Погоня могла длиться часами. Когда полиция закупала более быстрые катера, мафия за неделю обновляла свой флот. Цена не имела значения, прибыль тех лет позволяла тратить сколько угодно.

На сцену вышел Макс с недавно налаженной сетью поставок из Бари в Сплит. Спустя всего год он получил этот моторный катер в подарок от итальянского партнера. Отец обожал эту лодку и постоянно ездил на ней на рыбалку. Но на зиму он не оставлял катер без присмотра, понимая, что береговая охрана может его конфисковать, ведь на лодку не было документов.

В конце концов Макс нашел способ вернуть «La Dottoressa» домой. В черногорском порту Котор лодку подняли с воды и переправили обратно на Саличе.

Я сразу поняла, что катер Себастьяна впечатлил. Он был уже не новый, но за ним прекрасно ухаживали. Морская синева корпуса так и сверкала на солнце. Для лодки построили прочный деревянный причал на сваях, уходящих в воду. Катер был крепко привязан к массивной швартовой тумбе, а на бортах у него висели яркие оранжево-красные кранцы, похожие на гигантские сосиски. Я наклонилась, чтобы сорвать полевых цветов, и, будто невзначай, спросила:

– Хочешь прокатиться?

Себастьян не поверил своему счастью.

– ¡Claro que sí! Конечно! А чья она?

Макс очень любил свою лодку, однако причал выстроил подальше от дома. Катер напоминал ему о давно прошедшей эпохе, и отец почти не наведывался сюда. Я сказала Себастьяну, что лодка принадлежит нашей семье, и не стала вдаваться в подробности. Не было смысла приписывать Максу сентиментальность. Катер связывал его с прошлым, отец хранил его по причинам, понятным только ему: следил, чтобы лодку регулярно мыли и чистили, чтобы винты были в идеальном состоянии, а бак – всегда полон.

Балисто заметил в траве оливково-зеленую ящерицу и издал странный утробный рык. Крошечная рептилия застыла от страха. Я оставила их наедине, пусть подружатся, и подошла к Себастьяну, который стоял на причале.

Лодка была накрыта плотным водонепроницаемым чехлом, тяжелым и жестким. Он крепился на специальных крючках и был стянут эластичным шнуром, концы которого фиксировал висячий замок. Я вынула из кармана ключ, отперла замок и потянула за шнур, снимая чехол с крючков. Себастьян мигом сообразил, что я делаю, и начал стягивать темно-синюю ткань и складывать ее на корме.

Как только Балисто услышал шорох чехла, он тут же подбежал к нам, великодушно пощадив ящерицу, и запрыгнул в катер. Внутри было удивительно чисто, пахло лимоном и эвкалиптом. Пол был выстлан белыми досками. Все вокруг было белым или серебристым, за исключением деревянной приборной панели с рычагами управления и спидометрами. В зоне отдыха стояли четыре кресла, обтянутые кремовой искусственной кожей, и даже имелась лежанка для собаки с водонепроницаемым синим матрасом, которую тут же с гордостью занял сами знаете кто.

Неожиданно с веток деревьев взмыла и пронеслась над нами стайка невзрачных бурых воробьев. Балисто гавкнул, будто хотел их пристыдить, и я ласково погладила его по морде, влажной от воды, которую он пил из насоса. Пес раздраженно чихнул и улегся обратно.

Себастьян закончил с тентом и теперь отвязывал швартовые. Он действовал уверенно и, похоже, знал, что делает. Меня это полностью устраивало. Я попросила его открыть отсек для хранения под палубой. У Макса там до сих пор лежали удочки, пара ящиков со снастями, чистящие спреи и губки, бутылки с водой и даже пара водных лыж. Там же хранились два ярко-желтых спасательных жилета, новые, в полиэтиленовой заводской упаковке, и аккуратно сложенные большие полотенца. Я попросила подать мне один из рыболовных ящиков, заполненный лесками, крючками, поплавками, грузилами, вертлюгами… Снасти были уже старые, некоторые – даже ржавые. Они напоминали о том, как увлеченно Макс когда-то рыбачил.

Рыбалка для него была тем же, чем для меня литературное творчество. Отчаливая от берега, Макс наслаждался уединением, пожиная незримые, но ценные для себя плоды. И безусловно, он знал: где-то там, в глубине, всегда найдется рыба покрупнее. В рыболовном ящике также лежал ключ зажигания. Я достала его и бросила Себастьяну. На вопрос, умеет ли он управлять катером, Себастьян ответил с детской ухмылкой:

– Сейчас и узнаем.

Он закрыл отсек. Я устроилась в одном из кресел, сняла туфли и закинула ноги на соседнее.

– Тут недалеко есть красивые дюны. Хочешь посмотреть?

Себастьян поднял якорь и мягко оттолкнул катер от пристани. «La Dottoressa» медленно отчалила, вода бережно подхватила ее и понесла. Я хотела выяснить, зачем Себастьян здесь оказался. Но одни и те же вопросы, которые я снова и снова перебирала в голове, ни к чему не вели. Гораздо лучше было просто смотреть на него.

Он вставил ключ в замок зажигания, и мотор сразу завелся, издавая приятное ровное урчание. Себастьян передвинул рычаг газа, включил передачу и повернул руль вправо. Он подмигнул мне, словно давая понять, что осознает: его проверяют и это испытание он проходит с блеском. Разве можно внезапно почувствовать влечение к мужчине лишь потому, что он мастерски делает свое дело?

Я предложила Себастьяну прокатиться, чтобы он расслабился и разговорился. Но как только мы оказались на катере, мне расхотелось его допрашивать. Я объяснила, в какую сторону держать курс, чтобы добраться до песчаных дюн, и закрыла глаза, прислушиваясь к баюкающему шуму мотора. Моя рука свесилась и легла на нагретую полуденным солнцем голову Балисто.

Вода всегда дарила мне умиротворение. За нее нельзя ухватиться, можно только отдаться течению… и плыть. Вода говорит с душой и обволакивает тело. Именно в воде начинается вечность. Позаимствую слова Райнера Марии Рильке: «Когда приходят тревожные, тяжелые мысли, я иду к морю, и оно заглушает их мощным гулом, очищает меня своим шумом, задает внутренний ритм моему растерянному и смятенному сознанию».

И точно – дюны из удивительно белого песка возникли словно из ниоткуда, будто тропические собратья миниатюрных ледников. На одной стоял длинноногий аист, с любопытством наблюдая за нами. Его белое оперение и черные крылья напоминали роскошные веера из перьев, с которыми выступают танцовщицы бурлеска.

Себастьян сбавил скорость, заглушил двигатель, бросил якорь и пришвартовал катер как можно ближе к берегу. Он снова открыл отсек для хранения и достал две бутылки воды и полотенце, видимо, с предложением пройтись. Снял обувь и носки, закатал джинсы и спрыгнул в мелкую воду, приглашая последовать за ним. Я засомневалась. В мои планы не входило покидать катер. Или мочить ноги. Балисто дремал, не проявляя ни малейшего желания куда-то идти.

Себастьян попросил бросить ему желтый канат, привязал его к толстой ветке, наполовину зарытой в песок, которую, наверное, принесло ветром.

– Ну же, пойдем, – сказал он, улыбаясь, как ребенок.

– Здесь плавают водяные змеи, – выпалила я первую глупость, пришедшую в голову, не придумав лучшего оправдания.

– Да ладно, – бросил Себастьян. – Не верю, что ты чего-то боишься.

Я одарила его многозначительным взглядом: «Серьезно? Других доводов у тебя нет?» Он рассмеялся и подозвал меня жестом. Я подошла к носу катера: спрыгнуть или сесть на край и соскользнуть вниз? Себастьян заметил мою нерешительность и подошел ближе, показывая, что поймает меня. Я присела на корточки, собираясь прыгнуть, но в последний момент передумала, наклонилась вперед и положила руки ему на плечи. Он обхватил меня за талию, притянул к себе, и я, конечно же, оказалась в его объятиях. Это было приятно, но я тут же отстранилась и едва не потеряла равновесие. Он сделал вид, что не обиделся, хотя все равно спросил, почему я не прыгнула. Неужели не доверяю ему?

– Много лет назад я вывихнула оба коленных сустава, катаясь на лыжах. Классика, знаю. С тех пор предпочитаю не прыгать. И не приземляться, – пояснила я.

Мокрый песок приятно холодил ступни.

– Наверное, было больно. Колени болят до сих пор? – спросил он из вежливости, а может, из сочувствия.

– Иногда, – призналась я. – Я очень долго проходила физиотерапию. Потом расстроилась, когда поняла, что не смогу носить туфли на каблуках. Ноги не справлялись с нагрузкой. – И, будто желая прояснить все до конца, добавила: – Так я начала носить балетки. В них я снова научилась ходить.

– У каждого в детстве бывали травмы. Я вот ломал руку, – с застенчивой улыбкой сказал Себастьян и мгновенно покраснел, будто ему стало неловко. – И не один раз, а два. Причем одну и ту же – левую.

Он гордо поднял левую руку, доказывая, что она по-прежнему на месте. Мне захотелось продолжить игру – обмениваться историями и понемногу открываться друг другу. Оказавшись вдали от людей, мы могли позволить себе откровенность.

– Mãe подшучивала надо мной, мол, раз я ношу обувь на плоской подошве, то со временем научусь улавливать звуки и вибрации через ступни, как слоны. – Я и сама удивилась, что сумела поделиться с ним давним воспоминанием.

– Слоны потрясающие, – быстро отозвался Себастьян. – Каждый раз, когда я их вижу, не могу отвести взгляд – такие они умные и добрые. Ты знала, что слоны умеют отличать один язык от другого?

Нашу беседу прервала стая чаек, закружившая над водой с привычным хохотом. Я закатала штанины повыше. Себастьян снова забрался в лодку – взять бутылки с водой и полотенце. Он двигался быстро, ловко и по-спортивному. У него были сильные руки и крепкая шея. Он показал на Балисто, который уже похрапывал. Я махнула рукой и велела оставить пса в лодке.

– Если Балисто начнет гоняться за птицами, мы здесь навсегда застрянем.

«Было бы, кстати, неплохо. Только это невозможно», – подумала я.

Мы шли вдоль кромки воды, оставляя следы на песке. Себастьян шагал впереди, и каждый раз, когда я пыталась наступить на отпечаток его ноги, прозрачная волна, словно в ревнивой спешке, опережала меня, смывая след и оставляя после себя безупречно гладкий песок. Наши следы, как и время, проведенное вместе, были недолговечны.

Дюна оказалась куда больше, чем виделось с катера. Себастьян обернулся и пошел спиной вперед, не сводя с меня глаз.

– Ты, наверное, больше не катаешься на лыжах, но в Чили отличные горнолыжные курорты. Например, Валье-Невадо недалеко от Сантьяго. Или Портильо, там потрясающие пейзажи. Еще на севере есть долины, похожие на поверхность Луны. Если тебе по душе горный туризм, то парк Торрес-дель-Пайне в Патагонии просто невероятный. А на острове Чилоэ в Тихом океане находятся знаменитые palafitos – разноцветные деревянные дома, построенные на сваях, как пирсы.

Я подняла голову, прикрывая глаза от солнца, и спросила, что ему больше всего запомнилось из жизни в Чили.

– Ответ на поверхности – ночное небо. Оно не похоже ни на одно другое – там столько звезд, будто все они собрались на фиесту. Настоящий рай для астрономов. Мелкие бриллианты, рассыпанные по черному бархату… Так моя мама описывала чилийское небо.

– А где она живет? – перебила я.

– Ее уже нет.

Теперь я поняла, почему в его взгляде притаилась эта печаль. Мы состоим из плоти и крови, но именно шрамы заставляют нас держаться вместе. Его шрамы были следом личной утраты.

Себастьян продолжил, больше не упоминая о смерти матери:

– Моей семье пришлось бежать из Чили. Я был слишком мал, чтобы что-то запомнить или понять. Почему мы уехали, что такое военная диктатура… или либерализм. – Он сделал паузу. – Я много раз возвращался туда. Самые романтичные воспоминания в моей жизни связаны с Чили. Я живу в Америке, но в глубине души навсегда останусь chileno.

Через каждые несколько шагов он останавливался, совершал оборот на триста шестьдесят градусов, будто записывая в памяти пейзаж, и шел дальше. Он поднял с земли маленькую ветку – возможно, обломок толстой коряги, к которой привязал лодку, – и крупными буквами написал на песке: «Bastián».

– Так меня называют друзья. Можешь звать меня так же.

С его стороны это был жест доверия, за которым последовал вопрос:

– А у тебя есть прозвище?

По спине пробежал тревожный холодок.

– Вроде бы нет, – ответила я.

Мы пошли дальше, наслаждаясь тишиной. Внезапно в небе появилась большая стая уток. Птицы опускались на воду одна за другой, словно следуя невидимому, выверенному порядку. Они с шумом разбрызгивали воду, нарушая безупречную гладь. Бастьян сел и начал играть с мелким, словно мука, песком, просеивая его сквозь пальцы.

– Знаешь, на самом деле это не важно, – сказал он, будто продолжая разговор, который мысленно вел сам с собой. Я не понимала, о чем речь. – Хочешь ты назвать свое имя или нет.

В лучах солнца кончики его мягких волос отливали рыжим.

– Я уже выбрал для тебя имя. Añañuca.

– Почему? – спросила я и села рядом.

Он поведал легенду. Во времена испанского владычества в Чили, в деревушке Монте-Патрия близ реки Лимари, жила девушка по имени Аньяньюка. Все местные юноши восхищались ею, но ни один не смог завоевать ее сердце. Однажды в деревню пришел красивый молодой старатель, искавший золото. Увидев Аньяньюку, он влюбился, и девушка ответила ему взаимностью. Недолгое время они счастливо жили вместе. Однако ночью старателю приснился волнующий сон: горный дух указал ему точное место, где скрыто заветное золото. Юноша отправился на поиски, обещав Аньяньюке вернуться. Она ждала день за днем, но возлюбленный так и не возвратился. Местные посчитали, что его поглотил мираж. Печаль охватила сердце Аньяньюки. Бедняжка не нашла утешения, зачахла от горя и умерла. Ее похоронили в дождливый день, а поутру, когда солнце согрело долину, на ее могиле распустились ярко-красные цветы. По легенде, Аньяньюка превратилась в цветок в знак любви, чтобы навсегда остаться рядом со старателем.

– Аньяньюка цветет в Чили – между Копьяпо на севере и долиной Килимари. Там потрясающие пейзажи, а земля усыпана кварцем, – добавил Себастьян.

Я никогда не бывала в Южной Америке, но теперь Чили меня заинтриговала. Захотелось продолжить расспросы: как далеко отсюда его родина, как часто он туда ездит, есть ли у него там дом, какая у него семья – обычные, простые вопросы, которые задают, чтобы узнать человека ближе.

– Может, однажды и ты поедешь туда, – сказал он искренне. – Desierto florido. Так называется это редкое явление. В пустыне Атакама на севере Чили, в самом сухом месте планеты, после редкого проливного дождя вдруг прорастают цветы самых разных видов.

– Цветущая пустыня, – повторила я и присыпала ноги теплым песком.

Я услышала всплеск, но не обернулась.

– Ты не сказал, почему назвал меня в честь аньяньюки.

Себастьян помедлил с ответом:

– Ты уникальна. Как цветок посреди пустыни. Не в буквальном смысле, конечно. – Его лицо стало задумчивым. – Сколько языков ты знаешь? Пять? Любишь читать. Тебе нравится быть одной. Когда на душе пасмурно, ты смотришь старые черно-белые фильмы. Когда тревожно – рисуешь геометрические узоры, как на картинах Густава Климта. В твоих записях они повсюду: маленькие треугольники, квадраты, спирали… Ты ведешь беседы с мертвыми писателями. Я узнал некоторых: Неруда, Гессе, Достоевский… Эмили Бронте… Дафна Дюморье…

Он говорил так, будто меня не было рядом. Словно разговаривал с ветром или с одной из уток. Теперь я не сомневалась: он прочел мой дневник, страницу за страницей.

– Я понимаю, что все это из прошлого, из твоих подростковых лет, – продолжил он. – Но мне интересно, насколько ты изменилась.

Изменилась я сильно. Быть молодой означало быть беззаботной. Жить с ощущением, что ничего невозможного или опасного не существует. Книги, путешествия и мечты шли в комплекте. Я не ходила в университет, у меня не было обязанностей по дому, мне не нужна была работа. Идея самой зарабатывать на жизнь приходила в голову, но в этом не было необходимости. Богатое воображение помогало мне коротать время, но оно ушло в спячку, когда родился Чарли. Мне внезапно пришлось пересмотреть жизненные правила и ориентиры. Я была вынуждена стать ответственной, бдительной и осторожной. Сосредоточенной на собственных интересах. Заботливой. Еще более одинокой.

Но я не произнесла этого вслух, потому что Себастьян продолжал говорить:

– Ты живешь на острове в окружении садов, цветников и вооруженной охраны – это самое необычное место, которое я когда-либо видел в жизни. Прости, но я сбит с толку.

– Все нормально. Так себя чувствует большинство людей.

По правде говоря, многие незваные гости вообще не проходят дальше ворот.

Он поднял ветку и взмахнул ею в воздухе.

– Я был готов к поездке на остров, но, поверь, ничто не могло подготовить меня к такому. Я сижу у песчаной дюны, у меня за спиной живой аист в гнезде, в небе кружат чайки, а в реке плещутся утки. – Он широко улыбнулся, и у него на щеках заиграли ямочки. – От подобного с ума можно сойти.

Тонкая грань между симпатией и желанием держать его на расстоянии понемногу исчезала. Он пытался нащупать связь с женщиной, сидящей рядом с ним на песке. С этой же целью два дня назад я наблюдала за ним из библиотеки. Проверяла, существует ли он на самом деле. Теперь он столкнулся с такой же проблемой.

Я попыталась пошутить:

– Для протокола: мне ближе Толстой.

– Зришь в корень, – признался Себастьян. – А я вот люблю «Преступление и наказание». Это одна из лучших книг, которые я читал.

– Понятно. Цитаты оттуда отлично смотрелись бы на твоих футболках.

Он подарил мне еще одну очаровательную улыбку. Солнечные лучи били прямо в его темные глаза, придавая им бронзовый оттенок.

Мне вдруг вспомнилась одна фраза, и я решила проверить его:

– Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет ничего легче лести. Разве это не Достоевский сказал?

Себастьян повернул голову в мою сторону, улыбнулся и тихо вздохнул:

– Думаешь, я тебе льщу?

Похоже, мы внезапно перешли к более прямому и личному разговору. Без малейших усилий.

– Конечно льстишь. Я ведь не знаю, кто ты на самом деле. Или на кого работаешь. Может, ты борец за идею. Я уже видела таких, как ты.

– Таких, как я? – переспросил он почти с изумлением и встал.

– Борцов за свободу, демократию и… Забыла третье слово.

Теперь Бастьян выглядел уязвленным:

– Справедливость, наверное?

– Пусть будет так, – сказала я и нарочно добавила: – Все эти слова ничего не значат.

Настал мой черед вздыхать.

– Я не могу тебя понять, Бастьян. Я тоже слегка сбита с толку. Как и ты.

Лучше бы я выбрала одежду с длинными рукавами. Солнце пощипывало кожу на руках.

– Могу ли я тебе доверять? – задал он смелый вопрос, поигрывая веткой, словно бейсбольной битой.

Я согнула колени и оперлась на них подбородком.

– Если приходится меня об этом спрашивать, значит не можешь. Доверяй своей интуиции. Но сначала скажи, зачем ты здесь?

Он опустил ветку. Поразмышлял немного, опять решил не отвечать на вопрос, но все же сказал:

– Я не хочу, чтобы ты во мне сомневалась. Никогда. Я не собирался тебя обманывать.

Наконец-то мы перешли к сути происходящего.

– И я не солгал, – настаивал он. – Я учился на журналиста. Еще на юриста, но юристом не стал. Я работаю на ЦРУ.

Он выглядел искренним. Напоминал мальчишку, который только что сознался в том, о чем следовало молчать. Недостающие фрагменты головоломки посыпались из пустоты, как снежинки, и по моей коже снова пробежал холодок, но в этот раз не самый приятный. События последних дней обрели смысл. И все же… Макс не был дураком. Если бы Бастьян представлял угрозу, с ним бы уже разобрались. Либо Макс не распознал опасность, либо передо мной был умный агент с другим замыслом. Я не могла сказать, что была сильно удивлена. Просто хотелось, чтобы все оказалось иначе. Потому что такой расклад означал лишь одно: мне придется поставить точку и, скорее всего, отказаться от будущих встреч.

И все же его откровенность, как по волшебству, рассеяла облако сомнений, висевшее над нами последние несколько дней.

– Если ты из ЦРУ, то и так знаешь все, что позволено знать. Или у вас появились новые секретные досье на Макса?

– Нет. Я приехал только для встречи с ним, – признался Бастьян. – Личной. Чтобы поговорить.

– О чем же? – спросила я нарочито спокойно, прекрасно понимая, что если бы подслушивала повнимательнее, то знала бы ответ.

– О том, из-за чего люди обычно начинают нервничать. Все, кроме него.

Бастьян впился в меня взглядом. Его настроение изменилось. Не в худшую сторону, просто… стало другим.

– С кем же ты в итоге поговорил? – уточнила я. – С Максом – филантропом, гуманистом и медиамагнатом… или с Максом – аферистом, растратчиком и мафиози?

Мой тон был ледяным. Я уставилась на него в упор, чувствуя, как срабатывает защитный инстинкт.

– По-моему, с Максом-отцом. Проницательным и практичным.

Он смотрел на меня, внимательно изучая, будто ястреб.

– Значит, тебе повезло, – заметила я. – Он прагматичный отец. Занимайся делом и не ленись – вот его девиз.

Я отмахнулась от жужжащей мошки, пролетевшей прямо перед лицом, и с усмешкой спросила:

– Разумеется, он ответил на все твои вопросы?

– А что тебе известно о контрабанде? – допытывался Бастьян, хмуря брови и опираясь на ветку, как на трость.

– Это было сто лет назад. Он давно завязал.

«К чему он клонит?»

– А как насчет оружия? Что-нибудь об этом знаешь?

Теперь уже я уставилась на него.