•

Mãe изучала анестезиологию и проработала врачом еще несколько лет после замужества. Однако как только она открыла для себя путешествия за границу, то работу решила оставить. Самые ранние воспоминания о матери у меня связаны с тем, как она возвращалась домой.

Она входила в дом, будто шла на светский прием или бал, безупречно одетая в пошитые на заказ твидовые костюмы, благоухая персиком, розой и абрикосом, и сразу поднималась наверх, в спальню. Где бы я ни была в тот момент, я бежала за ней следом по лестнице, кралась, подражая ее походке, копируя каждое движение и ощущая себя скорее мимом, чем дочерью. Часто она направлялась прямо в ванную, открывала кран и наполняла ванну теплой водой. С непостижимой грацией и ловкостью закалывала волосы и, сбросив одежду, погружалась в ароматную воду с пеной. Ей нужно было всего несколько секунд, чтобы прийти в себя, и она становилась полностью моей.

– Как прошел день у моей девочки?

И я рассказывала. Как не смогла убедить Макса построить в Саличе каток. Или как обожгла руку, приложив ее к плите, просто чтобы понять, насколько она горячая. Mãe терпеливо слушала, иногда поднимала руку из пены, чтобы погладить меня по щеке или поиграть с моими волосами, просила убрать их с лица, ведь у меня красивые глаза, которые должен видеть весь мир.

Она была обворожительной. Каштановые волосы, идеальная кожа и золотисто-карие глаза. Из косметики мать пользовалась только помадой особого оттенка, смесью пастельно-розового и приглушенно-оранжевого, придававшего ее лицу теплое мягкое сияние.

Mãe была удивительной мастерицей, особенно в рукоделии. Она умела все: от вышивки до вязания спицами или крючком. Могла создать все что угодно. Она также искусно владела техникой лоскутного шитья, требующей терпения, внимания к деталям и упорного труда. Она часто летала в Лондон только ради того, чтобы купить ткань в магазине «Либерти» на Риджент-стрит, а затем неделями, а то и месяцами корпела над сложнейшим лоскутным одеялом.

Однажды она собрала на пляже бесчисленное множество камешков, маленьких и плоских, одни были гладкими, другие – с узорами, творением моря. Она покрыла гальку смолой, придав ей стеклянный блеск, после чего приклеила камешки к доске. У нее получилась огромная мозаика, изображавшая парусник, который сражался с волнами.

Еще в детстве она начала писать картины. Рисовала конкретные, на первый взгляд обыденные предметы, превращая их в нечто иное. Позже она рисовала то, что запомнилось ей в путешествиях: лавку мороженого в Копенгагене, шатер на венском базаре, карусель в Центральном парке Нью-Йорка. Благодаря особенному, почти сказочному стилю и богатой палитре ей удавалось придерживаться реализма, одновременно наделяя картины волшебством.

Она разгадывала судоку, а по ночам, если не могла заснуть, собирала на обеденном столе сложные пазлы из трех тысяч деталей и больше. А еще она делала игрушки для Чарли.

Она жила своей жизнью, отдельно от Макса, откровенно игнорировала род его занятий и никогда не общалась с его деловыми партнерами. Когда Макс изредка принимал дома гостей, она откладывала все, чем занималась, и уезжала в Афины, Париж, Биарриц или Венецию. Возвращалась через пару дней. Казалось, ей постоянно нужно было менять обстановку. Если Макс путешествовал по делам, то Mãe – исключительно ради удовольствия. Иногда они летали одним рейсом или останавливались в одном отеле, но Mãe всегда гуляла и осматривала достопримечательности одна. Куда бы они ни поехали, у Mãe были свои планы, и Макса они не затрагивали.