Любовь моей матери была столь же бескомпромиссной, как ее отречение. И то и другое осталось со мной до сих пор.
Когда я была маленькой, мы играли в исчезновения и появления. Для матери это были не просто прятки. Нет, мэм, для нее эта забава была чем-то гораздо бо́льшим, чем для других мамочек.
В семь лет я как-то вечером спряталась в шкафу в ее писательском кабинете, укрывшись за старой меховой шубой, оставшейся со времен ее жизни на севере, в местах, где мне никогда не доводилось бывать. От шубы пахло мускусом и мокрой шерстью. Я скользнула по задней стенке и приземлилась на стопку книг. Я подалась в сторону и в луче света, падающего через щель в двери, разглядела кипу бумаг, перехваченных резинкой.
Раньше я этих бумаг никогда не видела.
В этом старом доме я знала каждый уголок, каждый закуток и каждую трещину. Мне не составило бы труда ходить по нему с завязанными глазами. Я пряталась во всех потайных местах, от карниза под лестницей до низкого подпола, где пахло сырой землей и бродячими животными.
Ну не могло в доме оказаться ничего, что не попалось бы мне на глаза! Я слышала, как мама выкрикивает нараспев мое имя, разыскивая ставшую невидимкой дочь:
– Клара! Клара! Клара!
Она всегда находила меня, хотя иногда для этого требовалось больше времени, потому что я умела прятаться очень хорошо. По крайней мере, так утверждала мама.
Сидя в шкафу, я подтянула колени к подбородку и прислушалась. Даже если мне доводилось оставаться в тайнике на долгий срок, ее голос, произносящий мое имя, внушал мне чувство безопасности. Я ждала, что же будет дальше. С губ норовил сорваться смех, возникало желание быть найденной, замеченной тем, кто по-настоящему меня любит.
Коротая время, я бросила взгляд на верхние страницы и различила знакомый наклонный почерк мамы. Я искала глазами знакомые слова, но среди этих не было таких, какие мне доводилось видеть. Они покрывали страницу за страницей. Французский или немецкий, а может, испанский, откуда мне знать. Знакомым было одно слово, точнее, имя – Эмджи. Так звали героиню первого романа моей матери, сочиненного ею в двенадцать лет. Роман этот стал таким популярным, что люди до сих пор слали ей письма, которые она просила папу выбрасывать в мусорную корзину.
Дверца отворилась, я поджала ноги и отложила бумаги. Мама стояла передо мной, заполняя собой весь проем, как заполняла мою жизнь; падающий со спины свет озарял ее фигуру, стройную и гибкую, как дерево, склоняющееся над рекой. На ней было платье из зеленой хлопчатобумажной ткани, длинные темные волосы были собраны в свободно свисающий хвост.
Она сделала вид, что не замечает меня, потом произнесла слово «миракулюм». Стоило ей произнести его, и я вынырнула из глубины шкафа. Это таинственно звучащее слово, как мама объясняла прежде, означает какой-либо «удивительный предмет».
Мама повторила: «Миракулюм», и глаза ее расширились, как если бы я возникла перед ней из ниоткуда.
– Вот ты где!
Вот ты где.
– Я уж подумала, что ты никогда меня не найдешь! – сказала я.
Это были слова, которые мы произносили всегда, всякий раз соблюдая порядок и интонацию.
– Я всегда найду тебя.
Я всегда найду тебя. Она раздвинула одежду, протянула руку, чтобы пощекотать меня, а потом осторожно вытянуть из шкафа. А затем наклонилась, чтобы обнять. Это была моя самая любимая часть игры, и я позволила ей прижать меня к себе на какое-то время.
Когда ритуал был исполнен, я нырнула в шкаф и протянула ей те листы. Мама взяла их, и на лицо ее набежала тень печали.
– Что это? – спросила я. Глаза ее наполнились слезами, она открыла рот, но слова не шли. Я потянула ее за платье. – Что?
– Книга. – Мама прижала стопку к груди обеими руками, как будто это была кошка, готовая убежать. Впервые я осознала, что есть в ней иная, неведомая мне часть, таинственная и скрытая.
– Какая книга? – спросила я, движимая еще не тревогой, а лишь интересом. Тревога пришла позже.
– Вторая книжка про Эмджи. То, что называют сиквелом.
– Про Эмджи есть еще книга? – У меня забилось сердце в ожидании ответа. Первый мамин роман, «Срединное место», закончился на том, что героиня застряла между двумя мирами. Теперь появился шанс спасти Эмджи.
– Да. В ней она пытается вернуться домой.
– Пытается?
– Об этом вся книга – про стремление вернуться домой.
– Но я не понимаю слов, которыми она написана.
Мама села на край кровати и похлопала по ней, приглашая сесть рядом на синее покрывало.
Когда я устроилась, она обняла меня и прижала к себе так крепко, что я почувствовала через ткань платья ее ребра.
– Не всегда известные нам слова способны передать, что я чувствую в том или ином случае. Иногда мне нужно написать новые слова, и они помогают мне понять что-то, скажем, мои ощущения.
– Ты их придумываешь?
– Это не совсем так. У меня такое чувство, будто я нахожу их. Будто они были потеряны теми людьми, которые решали, какие слова нам использовать.
– Кто еще знает эти слова?
– Никто.
– Пожалуйста, научи меня. Я хочу знать.
– Когда-нибудь так и будет.
– Но почему не прямо сейчас?
– Ну ладно, одно слово. – Вернулась веселая мама, с лукавой улыбкой и крепким объятием. – Адориум.
– «Адориум»? – проговорила я, катая слово на языке и уже находя его вкусным.
Я смогу разговаривать с матерью на совершенно новом языке. Сделать этот язык нашим. Только нашим. Есть еще языки, чтобы общаться, и слова, чтобы их объяснять.
– «Адориум» означает «большая любовь». Любовь такого рода, какую я испытываю к тебе. Такая любовь, что отметает разум и логику и делает мир таким, какой он есть – всецело и безраздельно волшебным. Адориум – это понимание, что все вещи суть одно и что мы – это всё. Любовь, что создала тебя, любовь, из которой мы все вышли и в которую возвратимся. – Она замолчала, как будто поняв, что мне, погребенной под водопадом определений, не поспеть за ней.
– Как много для одного слова.
– В том-то весь смысл. Иногда имеющиеся в нашем распоряжении слова недостаточно большие.
– А еще одно словечко?
– Позже, – заявила мама. – Когда придет время, я научу тебя каждому из этих слов, от первого до последнего.