Винни вбежала в кухню, принеся с собой запах садовой земли и солоноватого ветра, чего-то такого первозданного. Она прыгнула ко мне в объятия, и я прижала ее к себе.
– Расскажи мне какую-нибудь историю из твоего дня, пока я готовлю ужин.
– У меня есть хорошая, – сказала Винни.
– Ну, выкладывай.
– Сэмми Флетчер обозвал меня четырехглазой, и догадайся, что я ответила ему на этот раз? Просто попробуй.
– Скажи сама, милая, – сдалась я, стараясь скрыть, как мне больно.
Винни читала по моему лицу с такой же легкостью, как по книге. Одноклассники дразнили ее из-за маленького роста, неспособности бегать наравне с ними из-за астмы или ее зрения, постоянно отпускали шуточки про очки.
Винни страдала всем этим: и косоглазием, и слабыми легкими, потому что появилась на свет слишком рано. Но удивления достоин был не факт ее преждевременного рождения, а рождения вообще. Ее жизнь сама по себе была для меня чудом. Я постоянно говорила дочке об этом – что она мой миракулюм.
Винни взобралась на стул, который я ставила рядом с разделочным столом, чтобы оказаться лицом к лицу со мной.
– Я сказала Сэмми, что зрение у меня лучше, чем у него, пусть даже мои глаза не работают. Я вижу вещи, которых он не видит, и предпочитаю быть самой собой.
– Блестяще! Кто научил тебя так отвечать?
– Эмджи.
Эмджи была главной героиней книги моей матери. Эмджи, персонаж, прославивший мою мать. Эмджи, воображаемая подруга моей дочери.
– Вот как? – проговорила я, думая о портрете, данном ею Эмджи. Я пыталась представить Эмджи с длинными черными косами, уложенными на голове, изящным носиком и глазами, цвет которых Винни уподобила зеленому мелку из ее пенала. Иногда Эмджи ходит в платье из папоротника, а иногда из водорослей и устричных раковин. Но Винни не задержалась на этой теме.
– Мама!
– Да?
– Что такое «Хауди-Дуди»?
– Это такая телевизионная программа, милая.
– Ребята разговаривали про нее. А у нас будет телевизор?
Мне хотелось ответить утвердительно, но это была пустая трата денег. У нас имелись радио, пластинки и бесконечное разнообразие развлечений на свежем воздухе. У нас есть искусство, мы сами и маленький катер, на котором можно выйти в залив. Есть друзья и папа.
– В ближайшее время едва ли. Поверь, ты мало что теряешь.
Мне пришла мысль, что мы во многих отношениях отличаемся от других семей. Не только отсутствием телевизора. К отличиям стоило отнести мое нежелание наряжаться для выездов в город, отказ посещать вечеринки «Таппервер», бридж-клуб. Ну и постоянные сплетни у меня за спиной. Мне хотелось быть как все – кто этого не хочет? Но я рассталась с этой надеждой, уйдя от Ната. Незримое клеймо «Р», разведенка, горело у меня на лбу.
– Наверное, вообще ничего не теряю, – сказала Винни после минуты раздумья. – Что там на ужин?
– Макароны с сыром и ветчиной. И брокколи. Ты должна съесть все, а не только макароны, иначе я не стану их больше готовить.
Я поцеловала дочку в щеку и легонько дернула за косичку.
Она спрыгнула со стула, вся такая деятельная и радостная, и уселась за кухонный стол, где был разбросан в полном хаосе ее пазл с парусником. Винни занялась тем, что стала складывать из крайних фрагментов столбик.
– Эмджи ужинает с нами сегодня? – спросила я, помешивая в кастрюле.
Дочка не ответила, принявшись сортировать картинки с напряженной сосредоточенностью. Вдруг зазвонил телефон. По радио играла, шипя, песня «Скажи почему». Я сняла трубку висящего на стене аппарата.
– Алло.
– Могу я поговорить с Кларой Харрингтон? – спросил мужчина. Он говорил с английским акцентом.
– Слушаю, – сказала я, рассеянно помешивая макароны, и поймала себя на мысли, что с учетом человека, сообщившего про награду, это второй звонок от мужчины за неделю, тогда как прежде мне несколько лет ни один не звонил.
– Я хотел бы поговорить с вами насчет документов, принадлежащих некой Бронвин Ньюкасл Фордхем.
Деревянная ложка вывалилась у меня из руки и упала на паркетный пол, забрызгав плиту желтыми крапинками. Я выключила радио и перешла к противоположной стене, насколько позволял провод, чтобы оказаться подальше от Винни.
– Ну хорошо, мистер…
– Ой, как невежливо с моей стороны. Простите. Я волнуюсь, вот и забыл про манеры. Чарльз Джеймсон. Чарли. Я звоню из Лондона. Бумаги, которые я нашел, представляют собой нечто вроде словаря, только таких слов мне не доводилось видеть.
Я рассмеялась. Ключ к утраченной книге матери? Розыгрыш, уловка, чтобы заставить меня разговориться и выдать то, что мне известно о написанном ею сиквеле. Мне уже доводилось проходить через это. Я с облегчением выдохнула. Наверняка этому человеку нужны сведения, которых у меня нет. Нам с папой часто писали и звонили, хотя в последнее время все реже. По большей части звонки и письма были от журналистов, считавших, что им удастся взглянуть на загадку под новым углом, а также от студентов, пишущих работы о моей матери, или от сочинителей детективов, выуживающих сенсацию там, где ее нет. «Я не могу рассказать вам то, чего не знаю», – раз за разом отвечал отец.
– Это все хранится в старом кожаном ранце, – продолжил мой собеседник. – Я позвонил сообщить вам об этом и попробовать описать, что это такое.
– Мистер Джеймсон, это невозможно.
– Почему же? Звонки на далекие расстояния очень даже возможны. – Он рассмеялся. – Нет, я про…
– Знаю. Глупая шутка, вам стоило оставить ее при себе.
– Ничего подобного. Эти вещи прямо сейчас передо мной. – Я поймала на себе взгляд Винни и отвернулась, а он продолжил: – Позвольте мне их описать. Сумка из темно-коричневой кожи. Сильно потертая. Латунная застежка в форме орла. Зеленая шелковая подкладка. Кипа листов, исписанных от руки словами на неизвестном мне языке.
– У вас словарь моей матери?
– Ох, так Бронвин Фордхем вам матерью приходится? – От удивления он повысил тон.
– Да. Приходилась.
– Бабушка? – пропищала Винни из-за стола.
Я повернулась к ней и приложила палец к губам.
Где-то фоном волнами звучала музыка, что-то барочное и пугающее.
– Понимаю, это выглядит глупо, но вы уж выслушайте меня. Мне ничего от вас не нужно, но вышло так, что у Бронвин… у вашей матери имелись кое-какие распоряжения.
Затрепетавшие было в душе крылышки замерли. «Имелись». В прошедшем времени. Голова закружилась, мне пришлось опереться о разделочный стол.
– Что вы хотите сказать?
– Наряду с бумагами в сумке было письмо, адресованное вам.
– Если вы насчет сиквела, то уверяю, у нас его нет, – отрезала я. И не покривила душой. Рукопись хранилась в сейфе на другом берегу реки, в Саванне.
– Насчет сиквела? – переспросил он.
– Ее книги. У нас ее нет.
– Мне ничего не известно о книге. – Его заявление прозвучало искренне.
Винни подошла и стала ходить по пятам за мной. «Перестань», – одними губами произнесла я.
– Что он говорит? – спросила дочка громким шепотом. – Я хочу слышать.
Я замотала головой.
– Вы нашли эти вещи в библиотеке своего отца. Кто он такой? – Я приложила руку к груди, словно это помогло бы утихомирить застучавшее в ожидании ответа сердце.
– Каллум Джеймсон. Он скончался три недели назад. Я просто исполняю то, что изложено в записке, а уж вам решать, как быть дальше. – В его тоне появилась легкая холодность.
– Мистер Джеймсон, мои соболезнования по поводу смерти отца. Мне очень жаль, но, если у вас действительно имеются те вещи, о которых вы говорите, вам не составило бы труда переслать их мне?
– Если они принадлежали вашей матери, я понимаю, какое это для вас потрясение. Тем не менее есть кое-какие условия, о которых вам нужно знать.
– И что это за условия?
– В записке сказано, что эти бумаги вам следует вручить лично. Не отправлять по почте и ни с кем не передавать.
– Пожалуйста, прочтите мне эту записку дословно. – Мне не хотелось заигрывать с беспочвенной надеждой, забрезжившей впереди, но я должна была узнать больше.
Мистер Джеймсон прочитал, произнося слова с приятным акцентом:
– «Содержимое этой сумки может быть передано исключительно Кларе Харрингтон из Блафтона, Южная Каролина. Бумаги передать ей лично в руки. По почте ни в коем случае не отсылать. Запечатанное письмо внутри вправе прочесть только она. Le draíocht.
– Драйохт?
– Ну да, это по-гэльски. Это означает чары, в приблизительном переводе некое волшебное заклятье.
– Что ж, моя мать вполне могла написать что-то подобное.
– Мне бы не хотелось навлечь на себя какие-нибудь чары или проклятие. – Он попытался хохотнуть, потом кашлянул, прочищая горло. – Там внизу была еще приписка: «Прошу, передайте Кларе, что я сохранила этот язык для нее. Бронвин Ньюкасл Фордхем».
Для меня.
Я вся напряглась, разряды тока побежали по венам. Что-то для меня от моей матери.
– Она жива? – выдохнула я в трубку.
– Мне жаль, но я понятия не имею, честно. Для меня это все такая же загадка.
– Мама! – Винни тянула меня за рукав. – Что он говорит?
Я прикрыла микрофон ладонью.
– Он всего лишь спрашивает про бабушку.
– Я вас слышу, – со смешком заметил мистер Джеймсон.
– Я… ничего не понимаю. – Я прижала пальцы ко лбу.
– Я тоже.
– Это все так странно. Вам стоит знать, что этот ранец и содержащиеся в нем бумаги должны были, по идее, покоиться на морском дне, вместе с их владелицей. Мне нужно время, чтобы поразмыслить. Могу я вам перезвонить?
Он продиктовал номер, я записала.
– Пожалуйста, сохраните это все. – Мой голос показался мне самой очень юным и жалобным. – Прошу вас.
– Да, конечно.
– Спасибо вам огромное. – Я опустила трубку на рычаг и плюхнулась на стул.
– Мама?!
Я посмотрела на Винни.
– Нет, это не может быть правдой.
– Что не может быть правдой? – пророкотал голос папы, когда он вошел в комнату через заднюю дверь, ведущую из гаража.
Помятый костюм и покрытый пятнами йода лабораторный халат казались слишком большими для худого тела; у него был измученный вид человека, пережившего не лучший день. Он направился прямиком к бару между кухней и комнатой и плеснул в стакан бурбона.
Мы с Винни молча наблюдали, как он осушает стакан, потом поворачивается к нам.
– Что не может быть правдой? – мягко переспросил он еще раз.
Винни подбежала к нему и, как всегда, с обожанием посмотрела на своего Папулю (так она называла его) снизу вверх.
– Какой-то мужчина позвонил маме и сказал, что нашел… – Винни выдержала паузу, подогревая интерес, и широко улыбнулась, – пропавшие слова, про которые вы с мамой говорили. Те самые, которые бабушка забрала с собой.
Отец поставил стакан на стол и грустно улыбнулся:
– Еще один? Какая история на этот раз?
– Звонил человек из Лондона. Его зовут Чарльз Джеймсон, и он утверждает, что обнаружил ее бумаги в библиотеке своего отца, – ответила я.
Папа застыл на миг, будто заметил что-то опасное у меня за плечом, но потом на его лице снова мелькнула улыбка:
– Ну еще бы. А единорога с эльфом он там не нашел?
Винни захихикала и вернулась за кухонный стол, к своему пазлу. Разговор перестал ее интересовать.
Я подошла ближе, положила руку отцу на плечо и понизила голос:
– Пап, он говорит, что там есть запечатанное письмо для меня.
– Ты ведь не поведешься на это, букашка?
Мой милый папочка, хирург по профессии, был доброй душой и так и не женился после исчезновения жены. Когда мы с Натом развелись и я обнаружила, что лишилась денег на банковском счете и потеряла дом, я переехала к отцу. Живущая в Джорджии семья Ната отказалась помочь, и прошло вот уже четыре года, а я до сих пор не нашла места, куда съехать. На это имелось много причин, но самое главное – потому что я любила отца и мне радостно было видеть, как Винни растет рядом с ним на берегу приливной бухты.
Потеря денег, включая роялти за знаменитую мамину книжку, которые папа передал мне, обернулась не только трагедией для нашего брака, но и разрушила великую мечту. Я чаяла, мечтала, испытывала потребность пустить полученные в качестве роялти деньги на доброе и бескорыстное дело: хотела открыть художественную школу для детей с буйным воображением, где приучала бы их к мысли, что быть непохожим на других – это нормально. Нат украл у меня эту мечту в буквальном смысле.
– Нет, папа, не поведусь.
– Хорошая девочка.
Я наблюдала за его лицом. Иногда, возвращаясь из больницы, он выглядел постаревшим на несколько лет. Сегодня был один из таких дней. Его голубые глаза, так похожие на мои, как замечали все вокруг, – та же форма, тот же цвет, прямо живая копия! – слезились и припухли от усталости.
– Ты в порядке, пап?
– Сегодня я потерял пациента, букашка. Мальчик десяти лет, автомобильная авария. Бывают дни, когда я сомневаюсь в правильности своего решения стать врачом. Вы с Винни ужинайте. Я поел в больнице, а теперь пойду лягу спать пораньше.
Он плеснул себе еще на дюйм бурбона, взял стакан и направился к выходу. Потом остановился и посмотрел на меня:
– Меня огорчает, что тебе пришлось пережить этот проклятый развод. Знаю, это была мука, как в преисподней. Но для меня очень важно, что ты здесь. Ты и Винни, мои девочки. Пусть даже бумаг и красок здесь теперь столько, что хоть художественную выставку проводи.
Я рассмеялась:
– Жизнь со мной – это такой хаос, правда?
– Это чудесно.
– Я люблю тебя, пап.
– Я тоже. Всегда.
В Блафтоне мы оказались, потому что отец встретил мою маму и влюбился в нее в Бостоне. Он тогда учился в медицинском институте Гарварда, а она работала в «Бостон геральд». После свадьбы в 1917 году он увез молодую жену к себе. В Бостоне слава Бронвин окутывала ее, как туман. Ему хотелось вести простую жизнь и строить семью с любимой женщиной, а не с таинственной и популярной писательницей, за каждым движением которой следят.
Но эта история никому не интересна.
Благодаря своему творчеству она снискала феноменальный успех и признание. Но исчезновение тут же превратило ее в тайну, головоломку, литературную детективную загадку, требующую разрешения. Она превратилась в легенду о пропавшей безумной писательнице.
Но мир не знал всей правды.
Никто не знал.