С наступлением вечера небо и озеро окрасились яркими полосами ярко-оранжевого цвета. Я сообразила, что кончается тот самый день, когда нам полагалось отплыть домой. Мы с Винни медленно шли через комнаты построенного в восемнадцатом веке каменного дома с видом на лес Гриздейл и горный хребет Конистон. Я чувствовала, как меня перестает угнетать рутина повседневности, а дыхание становится ровнее. Я понимала, что это не моя жизнь или вообще не жизнь, какая она на самом деле. И все равно было здорово.
Нат, верно, с ума сходит, я угадывала его мысли, словно читала их через океан. «Я ведь предупреждал. Говорил, что это опасно». Но на деле было такое чувство, словно мы оказались в самом безопасном месте на земле.
С каждым минувшим днем голос Ната убавлялся в громкости. Я звонила ему несколько раз как на работу, так и домой, но слышала в трубке только длинные гудки. Папа тоже безуспешно пытался несколько раз, а тревожить родителей Ната в Джорджии я не была готова. По крайней мере, пока.
Я вела свой обратный отсчет: две недели и три дня до церемонии вручения медали Калдекотта. Скоро будут готовы наши паспорта, и мы купим билеты домой. Но пока приходилось смириться с фактом, что от меня мало что зависит. Я тешила себя мечтами совершить вылазку на холмы, открывающиеся из нашего окна, и посмотреть, что там над озером.
Мы с Винни стояли и восхищались елкой в холле. Ее украшали разных цветов и размеров шарики из ртутного стекла, свисающие с веток и поблескивающие в свете канделябров.
– Ну, изволим проследовать к себе, – обратилась я к Винни, неумело подражая Пиппе.
Дочка засмеялась, и мы пошли в спальню.
– Мама, смотри! – вскричала Винни, как только я открыла дверь.
У окна стоял мольберт с прихваченным зажимом толстым листом художественной бумаги, а рядом был деревянный столик с палитрой и тюбиками краски, а также коричневый кувшинчик с собольими кисточками. Я тут же подошла и провела пальцами по мягкой щетине.
Допустим, только допустим, что необязательно в сердцевине каждой из моих историй с мужчинами должна скрываться червоточина. Быть может, Чарли именно такой, каким кажется.
– Ты говорила ему, что тебе этого хочется? – спросила Винни.
– Нет. – Я притянула ее к себе. – Эти принадлежности, должно быть, остались от художественного кружка Пиппы и ее друзей.
– Что хочешь нарисовать, мам? – Винни указала на вид за окном. – Озеро? Лес? Гору в маленькой снеговой шапке?
– Хочу нарисовать одно из бабушкиных слов. – Внутри меня зашевелилось некое чувство: то ли прощение, то ли нечто большее – принятие. Если уцелевшие слова – это все, что от нее осталось, да будет так. – «Когда раскалывается небо: трансформация, превращающая тебя в того, кем ты должен быть; в истинную твою сущность». – Я процитировала значение слова «талит» с легкостью, как если бы оно было вытатуировано на мне.
– Так рисуй, мам. – Винни запрыгнула на кровать, взяв книжку и высоко подняв ее. – Ты знаешь, что действие всей этой книги происходит прямо здесь? Это большое приключение, где дети берут парусную лодку и плывут на остров посреди озера сами по себе, без взрослых.
– Они уже уплыли?
– Да, уже. И это происходит прямо здесь, на озере. – Дочка калачиком устроилась на плюшевых подушках.
Я сделала углем эскиз рисунка. Я думала о скетчах в доме Беатрис Поттер, о множестве нитей, связующих нас воедино, о том, как часто женщинам требуются холст и текст, чтобы найти свой путь в недружелюбном мире.
Я выдавила на палитру каплю лазурной краски и окунула кисть. Рука повела ее через лист, и я пробормотала: «Талит», уводя кисть вверх длинным изгибом. Винни подошла и встала рядом, просто наблюдая, как мне казалось, когда она вдруг окликнула меня:
– Мама!
Я повернулась к дочери. Как надеялась я на то, что с ней мир обойдется иначе, что ей не придется изобретать язык или таиться за зашифрованным словом, чтобы полностью выразить себя.
– Да?
Она ткнула пальцем в верхний лист из списка маминых слов. Это было предложение, которое я перевела в первую нашу ночь пребывания в Лондоне: «Сей дикий мир вмещает в себя больше, чем доступно взору: поверь в воображаемое». Под ним я выстроила в одну прямую линию все придуманные мамой слова из этого предложения.
Винни указывала на них:
– Фиалка.
– Что?
– Тут написано «фиалка». – Дочка провела пальцем по бумаге. – Если взять первую букву в каждом слове в переведенном тобой предложении, то получится «фиалка».
Я глянула:
– Нет, моя сладкая. «Сей дикий мир…»
– Нет! Если взять придуманные бабушкой слова. Смотри.
Да, мамины слова. Стук сердца отдавался в ушах, кровь прилила к щекам, рука саднила.
– Это не совпадение, – пробормотала я. – Это акростих.
– А-кро-стих? – запинаясь, повторила она. – Что это такое?
– Это когда первая буква в списке слов что-то означает. Фиалки – мамины любимые цветы. Она сажала их по всему саду. И приносила в дом, когда они не могли расти на улице.
– Почему фиалки?
– Кто знает? Это дикие цветы с листьями в форме сердечек, и каждый март они зацветают. Она всегда искала их. Говорила, что они съедобные, и даже сунула одну в рот, чтобы доказать. – Воспоминание четко всплыло в памяти. – Она говорит… говорила, что фиалки – это символ вдохновения. Впрочем, ей ничего не стоило это выдумать.
– Именно поэтому Эмджи носит их в венке из цветов, – сказала Винни.
Осознание обрушилось на меня с силой и определенностью ударившего в грудь камня: нет отныне никаких сомнений, по крайней мере для меня. Мама осмыслила свой путь. И оставила намеки в словаре.
– Мне нужно позвонить твоему папуле.