«Но не обязательно верить мне, чтобы это оказалось правдой».
Я вошла в гостиную как раз в тот миг, когда Винни произнесла эти слова, обращаясь к Чарли. Они стояли у окна и смотрели, как меняется пейзаж благодаря падающему снегу. Множество раз дочь говорила мне то же самое про Эмджи. Я наблюдала за лицом Чарли, пока тот уверял, что в самом деле верит ей.
– Привет! – окликнула я их, и Чарли с улыбкой обернулся.
– Как насчет похода в театр сегодня вечером? – спросил Чарли. – Мама просила узнать.
– Мы превосходно себя чувствуем, – заявила Винни, хлопнув в ладоши. – Мы обязаны пойти! – Она постаралась воспроизвести английский акцент, и ей это удалось гораздо лучше, чем мне, с моими неуклюжими попытками.
Звонок в дверь прервал нашу беседу.
– Простите, – извинился Чарли. – Наверное, еще какие-то рождественские украшения привезли. Приготовьтесь к новой порции мишуры, гирлянд, зеленых веток и венков. – Он вышел из гостиной.
– Рождество, – промолвила Винни.
– Да. И по мне, это означает, что нам пора домой.
– Не сейчас, – сказала она и снова повернулась к окну. – Пожалуйста.
Я закусила губу и заговорила начистоту:
– Винни, мне в самом деле очень не хочется пропустить церемонию вручения медали Калдекотта. Это много для меня значит.
– А если здесь есть что-то, значащее для тебя еще больше?
– Ах, милая! Больше для меня значишь только ты.
Снег перестал как раз к тому времени, когда Арчи и Аделаида попрощались со всеми, уезжая в Лондон. Я вручила им написанную от руки записку и попросила отправить по приезде в город телеграмму: «Мы в северной Англии. В безопасности. Пожалуйста, позвони». И указала телефонный номер дома Джеймсонов. Арчи пообещал отослать ее и отмел все мои попытки возместить расходы.
Когда габаритные огни их машины растаяли в сумерках, мы все отправились в театр. «Вэнгард» прыгал на ухабах узкой дороги, ведущей в деревню Хоксхед. Сначала слева от нас было видно озеро, потом оно скрылось за живыми изгородями, подходившими к дороге так близко, что стоило опустить стекло в дверце – и коснешься веток рукой. Чарли сидел за рулем, миссис Джеймсон – на переднем сиденье, а мы с Винни разместились сзади. Из автомобиля еще не выветрился запах копоти. Сидя на диванчике, мы с Винни корчили друг другу рожицы.
Я пыталась составить для себя картину расположения городков и деревень: мы выехали из Нир-Соури и направились в Хоксхед. Чарли тормознул на углу, у черного с белыми полосами столба с тремя указателями: на Хоксхед, на Тарн-Хоус и на Уиндермир. Дорога петляла и разделялась. Чарли принял левее, и мы оказались в еще одной деревне – старинной на вид, с явными следами времени, но основательной.
Мы ехали мимо побеленных домов, стен из камня и пастбищ с милыми овечками. Мощеные улицы и резкие повороты. За окном проплывали лавка мороженщика и мясной рынок, цветочный магазин, гостиница «Голова королевы» и паб, шиферные крыши и двери: темно-зеленые, ярко-синие и желтые. Всюду висели рождественские украшения, гирлянды крепились на уличных фонарях и крылечках. Чарли проехал по Флэг-стрит и остановился у белого здания с облупившейся вывеской «Театр Берроу».
– Этот городок – он всамделишный? – спросила я.
Миссис Джеймсон залилась смехом.
– Ну разве он не чудо? В двенадцатом веке тут располагался овечий тракт под управлением монахов. В шестнадцатом здесь возник деревенский рынок. – Филиппа покачала головой. – Но лекции по истории вам едва ли будут интересны. Просто наслаждайтесь.
– Обожаю лекции по истории, – возразила я. – Мне нравится узнавать, с чего что начиналось, чем оно было, прежде чем стать таким, как теперь.
– Вы знали, что именно здесь находилась классическая школа, где учился Уильям Вордсворт? – спросила она.
– Правда? Прямо здесь?
– Прямо здесь, – показала она, когда мы проезжали мимо здания с побеленными стенами. – Сразу за поворотом на Лезер-Рэг-энд-Патти-стрит.
– Ну и название! – не сдержалась я, хотя слышала в словах миссис Джеймсон большую любовь к этому месту и этой земле.
– Так здесь как раз торговали этими товарами: кожами, тряпьем и замазкой. А на следующей неделе состоится рождественская ярмарка, – пояснила миссис Джеймсон, повернувшись так, чтобы видеть нас с Винни на заднем сиденье.
Происходящее казалось совершенно невероятным: всего три дня назад мы находились в ловушке ядовитого смога, едва не убившего Винни, а теперь словно попали в другое время, в мир, куда можно перенестись только через некий волшебный портал.
Винни вбирала все вокруг широко раскрытыми глазами. На ней было зеленое бархатное платье с кружевным воротником, который миссис Джеймсон разыскала в сундуке со старой одеждой. На нас обеих были длинные каракулевые пальто с воротником из кроличьего меха, едва заметно пахнущие средством от моли, и я чувствовала себя элегантной, будто разоделась на бал. Чарли высадил нас, а сам поехал парковать машину. Мы переступили через порог бревенчатого театра. Внутри было очаровательно и скрипуче, как на старинном парусном корабле, который внутри отделан отполированным и потрескавшимся от времени деревом. Миссис Джеймсон, Винни и я уселись на шаткие деревянные стулья в первом ряду, дожидаясь Чарли. Актеры суетились за красным бархатным занавесом, который раздувался, колыхался то в одну сторону, то в другую. Что-то уронили, кто-то засмеялся.
Мне вспомнился Финнеас и обстоятельства, при которых он рассказал нам про этот спектакль. Я обвела глазами зал, не увижу ли его, но вместо этого заметила, как к нам пробирается вдоль ряда Чарли. Он уложил пальто и сел рядом со мной.
– Чарли, – обратилась к нему я, – вам знаком некий Финнеас Эндрюс?
– Знаком! – ответил он с улыбкой. – Но вы-то его откуда знаете?
– Плыли вместе на корабле.
– Он живет неподалеку. Фермер, скотовод, опытный садовник и близкий друг нашей матушки.
– Ну и ну… Какое совпадение.
– Воистину так.
Заиграла музыка, бодрая мелодия, исполняемая на флейтах и пикколо, и миссис Джеймсон шикнула на сына, как на пятилетнего мальчика. Повернувшись ко мне, он закатил глаза, а я обратилась к занавесу.
Я пыталась вообразить себе пьесу по маминому роману. Он, с образующим его ядро волшебным миром, почти не поддавался театральной постановке. Мне приходилось видеть на сцене «Сон в летнюю ночь»[13], и это было здорово, но здесь речь шла о крошечном провинциальном театре. Минут за десять до открытия занавеса в маленький зал повалили зрители. Мужчины, женщины, дети заняли почти все места.
– Как часто дают этот спектакль? – осведомилась я у миссис Джеймсон.
– В этот праздничный сезон представления идут по вечерам с понедельника по пятницу в течение двух месяцев. В первые два года со времени премьеры спектакль шел только весной, но на праздники в деревне больше народу, и мы сдвинули расписание. С января по март театр закрыт, потому что здесь остаются только те, кто ищет покоя в зимней глубинке.
– В таком случае мне повезло попасть сюда как раз вовремя.
– Еще бы. – Филиппа улыбнулась и ласково коснулась моего локтя, пожав его.
Оставалось гадать, изменилось бы ее отношение, узнай она, что пьеса поставлена по книге моей матери. В ожидании начала спектакля у меня мурашки бежали по телу в предвкушении намеков и подсказок, какие могут быть заключены в нем.
Будучи одной из покровительниц театра, миссис Джеймсон должна была знать автора адаптации, режиссера и быть в курсе вопроса с урегулированием прав. Не исключено, что папа согласился их предоставить, но мне об этом не говорил. Нужно спросить у него в следующий раз.
Свет в зале погас, занавес раздвинулся. На сцене стояло волшебное создание, молодая девушка с длинными темными кудрями, каскадом спадающими на спину, – определенно это был парик, поскольку только истинная Эмджи могла обладать столь густыми волосами. На голове у нее был венок из красных и белых роз. Она кружилась по сцене в шелковых туфлях, разбрасывая лепестки.
С одной стороны сцены пела флейта, актриса порхнула туда, но мелодия оборвалась. Девушка повернулась на носочках в сторону зрителей.
– Ах, вы здесь, – произнесла она. – Как чудесно! Меня зовут Эмджи, и это моя страна. Знаю, вы, должно быть, удивляетесь, как я сюда попала, ведь вам наверняка тоже хочется оказаться здесь.
Аудитория встретила реплику аплодисментами: кто бы отказался побывать в стране, где реки и холмы, покрытые светящимися зелеными деревьями, а в сказочном лесу обитают разные зверушки? Этот пейзаж был нарисован на фанере и картоне и в лучшем случае выглядел как мираж, но мечта была столь же манящей, сколь призрачной. «Разве вам, – спрашивала нас героиня, – не хочется увидеть это?»
– Все началось… – проговорила сценическая Эмджи с британским акцентом. Она замерла, стоя у опустившегося у нее за спиной гобелена с изображением города. То был, насколько могу судить, некий обобщенный образ города с высотными домами и дымовыми трубами, с машинами, людьми и без единого намека на зелень. – В городе, подобном вашему, в доме…
Актриса прошла в боковую часть сцены и поднялась на деревянный помост. Два человека выкатили помост на всеобщее обозрение. Декорации на помосте изображали интерьер дома, где за покрытым клеенкой столом сидели отец и мать и читали «Лондон таймс». Эмджи смотрела на них, но они не обращали на нее внимания.
– Мама, – прошептала мне Винни. – Это не Эмджи.
Я наклонилась к ее уху:
– Знаю, детка. Это актриса, которая ее играет.
– Понимаю. Но Эмджи говорит и выглядит по-другому.
– Чш-ш… Давай пока просто получать удовольствие.
– Я не могу. – Винни закрыла глаза ладонями и выглянула, раздвинув пальцы. Я стиснула ее колено.
История развернулась в часовой длины действо, в целом следующее сюжету книги. Девочка живет с родителями в городе. Ее мать и отец уделяют ей мало внимания, занятые своими делами, и Эмджи проводит почти все время в крошечном садике за домом. Именно здесь она встречается со стайкой фей, увлекающих ее за собой в свою страну. Там ее ждут приключения и злоключения, от затапливаемых морем пещер до бури, разрушающей дом из листьев и веток, встречи с другим ребенком, который пытается сбежать, но не может, знакомства с говорящими оленем и медведем, указавшими ей путь с гор к морю. Однажды Эмджи решает порвать все связи с земным миром и вступить в обитель фей.
Я могла процитировать последнюю реплику, которую актриса негромко бросает притихшим зрителям:
– Я стану невидимой для всех, кроме тех немногих, кто верит.
Она вскинула руки, и феи всех цветов: зеленые, синие, желтые и розовые, – спустились с потолка на невидимых нитях, озаряя девочке лицо и руки, и закружили вокруг нее. Затем в гаснущем свете спустилась веревка, Эмджи обвязалась ею вокруг талии поверх наряда из плюща и листьев, который носила в последнем акте.
Я стану невидимой для всех, кроме тех немногих, кто верит.
Она медленно поднималась, воспаряя над дощатой сценой, усыпанной бумажными листьями и цветами.
Мне был известен финал истории, и тем не менее у меня перехватило дух, когда девочка исчезла среди облаков в вышине. Зрители повскакали с мест.
Если они читали книгу, то знали, что Эмджи оставила семью и прежнюю жизнь, но обнаружила себя заточенной в сумрачном королевстве фей. В теории это могло замечательно подойти для детской повести вроде «Питера Пэна», но в реальности, когда твой ребенок предпочитает жизнь среди фантазий реальной жизни с тобой, – это кошмар и трагедия.
Или когда твоя мать выбирает другой мир, где нет тебя.
Я пыталась проглотить ком в горле, когда маленькая труппа из шести артистов вышла на поклон. Зрители аплодировали стоя. Постановка точно следовала книге, однако простая сценическая игра никак не могла передать всей глубины и широты романа.
Пожилая женщина с седеющими волосами и в развевающемся лоскутном платье словно выскользнула на сцену, помахала руками и прошла на середину для поклона.
– Кто это? – спросила я, напряженно вглядываясь в неярком свете, силясь с искоркой надежды разглядеть ее лицо. Вечная надежда.
– Режиссер, – сказала миссис Джеймсон.
– Как ее зовут?
– Луиза Мейфэр, – ответила она, тоже вставая, чтобы хлопать.
Трепетное ожидание сдулось, как проколотый воздушный шарик.
Посмотрев прямо на миссис Джеймсон, Луиза помахала ей рукой и послала воздушный поцелуй.
Публика медленно потянулась в морозную ночь, кутаясь в шарфы и пальто, обмениваясь поцелуями на прощание. Мы с Винни и Чарли ждали, пока миссис Джеймсон поговорит с труппой. Я поймала себя на мысли, что вглядываюсь в каждое лицо в зале, хоть отдаленно способное напомнить мне лицо матери. Бесполезное занятие, но это не останавливало меня.
– Мама, мне хотелось бы познакомиться с девочкой, игравшей Эмджи, – произнесла Винни, заставив меня очнуться.
– Только не вздумай ей говорить, что она не Эмджи. Это ее ранит.
– Я не скажу ничего такого, – заверила дочка и направилась к миссис Джеймсон. Я пошла следом.
Миссис Джеймсон заметила Винни.
– Ах, милая, тебе понравилось?
– Очень, – заявила Винни не слишком убедительным тоном. После чего посмотрела на Эмджи. – Как тебя на самом деле зовут?
– Ирен, – сказала девочка. На ней все еще был костюм Эмджи с гирляндой из цветов. – А тебя?
– Мое имя Винни. Это моя любимая история.
– Ну и моя тоже. – Девочка вытащила из гирлянды красную розу и протянула Винни. – Вот, возьми. Это от Эмджи.
– Эмджи не слишком любит розы. Она предпочитает жасмин, фиалки и незабудки.
– Верно. Но для них сейчас не сезон, поэтому ей приходится обходиться красными и белыми розами.
Винни рассмеялась.
Девочка подняла взгляд на миссис Джеймсон:
– Сегодня было лучше, чем в прошлом месяце? Я постаралась изменить интонацию в середине монолога, чтобы правильно передать эмоции в нужном месте, как вы сказали.
– Получилось просто замечательно! – Филиппа обняла Ирен. – Ты прибавляешь с каждым спектаклем. Мне почти жаль, что скоро перерыв.
– Миссис Джеймсон… – У меня перехватило голос. – Вы помогали ставить пьесу?
– О, режиссура – это не мой конек. Этим занимаются Луиза и Элиза. Я всего лишь заинтересованный зритель и продюсер, по мере необходимости.
– Элиза? – переспросила я.
– Элиза Уокер. Это она сочинила пьесу.
– Мама! – Винни едва не подпрыгнула на месте. – Это же твой автор.
– Ваш автор? – воскликнула миссис Джеймсон.
Но я молчала, словно пораженная громом. Элиза Уокер, написавшая «Ежиху Гарриет», адаптировала роман моей матери для постановки на сцене.