К шести часам на улице сделалось так темно, что огни газовых фонарей были едва различимы. Опустился вечер, тягостный и долгий. Трудно было поверить, что только этим утром океанский лайнер причалил в Саутгемптоне и мы сели на поезд до Лондона.
Чарли ушел на концерт, а его песня продолжала эхом звучать в маленькой квартире, будто он оставил ее в подарок. Когда Винни спросила его насчет слов, он улыбнулся и ответил:
– Так ли они важны?
– Может, и нет, – согласилась я.
– Я принесу их вам завтра, – пообещал он. – Это старинная кельтская песня, и ей не пойдет на пользу моя неуклюжая попытка перетолмачить ее. Она утратит свою силу.
Я размышляла над этим весь вечер: над тем, как раскрытие точного значения слова способно лишить его энергии. И о том, как может это отразиться на сиквеле матери.
К половине седьмого, используя словарь маминого языка, мы с Винни перевели рукописную фразу на первой странице. Словарь был не в алфавитном порядке, поэтому в поисках каждого использованного в предложении слова нам приходилось рыться во всей куче бумаг.
Листы были где-то покрыты пятнами, где-то помяты. Нумерация отсутствовала, понять, в каком порядке записывала их мать, не представлялось возможным. Эти «потерянные слова» создавались не единовременно. Мне кажется, это справедливо по отношению к любому языку. Некоторые листы были разлинованы – наверное, их вырвали из школьной тетрадки. Встречались поменьше форматом, из хорошей целлюлозы, были и плотные белые листы с перфорированным верхом – эти явно были взяты из альбома для рисования.
Чтобы прочесть сиквел, мне прежде всего предстоит расставить слова в словаре по алфавиту.
Каждое из маминых слов имело более одного значения: одно относилось к образам, другое к чувствам, поэтому перевод вступительного предложения мог быть истолкован по-разному. Большинство выражаемых понятий было визуальным, я воспринимала их как иллюстрации.
– Погляди, что я нашла! – вскричала Винни и ткнула пальцем в строчку:
Энчанция: дикий мир, воспринимаемый как радостная птичья трель утром, что овеяно свежим ветром.
Она обнаружила одно из нужных нам слов, но уже уснула к тому моменту, когда мне окончательно удалось расшифровать предложение на титульной странице маминого словаря.
Сей дикий мир вмещает в себя больше, чем доступно взору: поверь в воображаемое.
Я записала это на большом клочке белой бумаги из блокнота и положила на журнальный столик, потом перенесла Винни в кровать. Уложив ее, я вернулась в маленькую гостиную и зажгла свечу.
Час проходил за часом, а я читала и перечитывала ее утраченные слова, с такими, например, значениями:
Одиночество в сути вещей. Вера в то, что ты найдешь нечто, способное утолить жажду, но это невозможно, не в этом мире.
Я пыталась найти ритм и придать словам порядок. Под шипение включающегося и выключающегося обогревателя я создала список категорий:
Мир природы и незримый мир.
Бегство и страх: феи и демоны.
Стремление и утрата.
Любовь и люди/семья.
Прощение, сожаление и одиночество, воспевающее меланхолию.
Эта прогрессия от номера первого к номеру пятому претерпела множество изменений в виде зачеркиваний и смены листа.
Глаза слезились от усталости, и я наконец легла в постель. Я не надеялась, что усну, так как голова была полна маминым языком, ее словами, описывающими мир в таких причудливых, подобных грезам образах. В итоге я провалилась в дрему без сновидений и очнулась, как мне показалось, посреди ночи.
Черные часы на прикроватном столике показывали без пятнадцати восемь. Имеющий цвет мочи туман стал еще гуще, он жался к окну, грозя проникнуть в спальню. Он был плотный и зловещий, как призрак с того света. Омерзительно.
Винни спала рядом, дыша спокойно и ровно, – эти звуки вызвали во мне горячую волну благодарности. Я поцеловала ее в щеку, потихоньку выбралась из постели и накрыла дочку еще одним одеялом.
Холодная кухня дремала в мутном свете утра. Я накинула поверх фланелевой пижамы свитер, зажгла газовую горелку и включила плиту под чайником. Вода вскипела, и я заварила себе чашку чаю, тоскуя по папиному крепкому кофе. Потом щелкнула тумблером радио.
«Доброе утро. Сейчас восемь часов, вы слушаете выпуск новостей. Сегодня Лондон окутан туманом».
Диктор с резким акцентом сообщил о новой почтовой марке в честь королевы, об оппозиции Черчиллю, затем о тумане:
«Приготовьтесь к задержкам поездов и пробкам на дорогах. Ричмондский мост перекрыт».
Чарли обмолвился, что это обычное явление, но ничто не подтверждало это мнение. На всех виденных мною фотографиях Лондон был солнечным и радостным: возносящийся к голубому небу Биг-Бен; красные двухэтажные автобусы, курсирующие по освещенным фонарями улицам; громада лондонского Тауэра с развевающимся на ветру британским флагом.
В такую погоду я Винни в музей не поведу. А она ведь рассчитывает на это. Я взяла чай с собой в гостиную и бросила взгляд на мамин словарь, оставленный на журнальном столике. Снова перечитала предложение, единственное, которое сумела расшифровать, как смогла.
Сей дикий мир вмещает в себя больше, чем доступно взору: поверь в воображаемое.
Я задумалась о ее жизни, о том, как часто незримый мир был для нее более реальным, чем зримый. Не исключено, что именно эта идея увела ее прочь от нас.
Я взяла письмо и перечитала в четвертый раз, все еще надеясь найти какие-то намеки между строк, обнаружить одно-единственное слово, которое сообщит мне, где ее искать или что она хотя бы жива. Ее образная фраза «Я сама зашила себя в свои секреты» эхом трепетала у меня в груди. На глазах выступили слезы, я отложила письмо.
Грядущий день будет посвящен Винни, а не маме с ее загадками и тайнами и бесчисленными страницами о выдуманных мирах.
Мне следует стать матерью, а не искать ее где-то на стороне.
– Мама? – Сладкий голосок Винни вывел меня из задумчивости.
– Я здесь, – отозвалась я.
Появилась Винни во фланелевой пижаме с маленькими кроликами.
– Все еще ночь? – спросила дочка.
– Нет. – Я похлопала по дивану. – Садись. Это из-за тумана так темно. Сейчас уже девятый час.
– И так будет весь день?
Щупальца тумана просачивались под подоконником и поднимались к потолку.
– Не знаю, детка. Но мы не позволим туману помешать нам. Вот позавтракаем и пойдем в музей.
Едва мы вышли на улицу, глаза защипало, в воздухе как будто летали огненные искры. Сквозь туман проступали только общие очертания зданий, лишенные строгих линий и прямых углов, точно кто-то растушевал их форму.
Рот и нос Винни были прикрыты шарфом.
– Ты в порядке, милая?
– Ага! – Она вскинула голову и прищурилась в улыбке. – В порядке.
– Мы пройдем через Ковент-Гарден и выйдем на Ориндж-стрит. Согласно карте до Национальной галереи на Трафальгарской площади всего треть мили. – Я похлопала по сумочке. – У меня с собой все, что нужно, на тот случай, если этот туман снова станет тебе досаждать.
Шли мы медленно, иначе не получалось. Смог сегодня не только не рассеялся, но стал еще хуже: гуще и резче, и я могла видеть не дальше чем на несколько футов перед собой. Рождественские огни на домах и деревьях расплывались, как падающие звезды. Женщины в ярких нарядах обматывали рот шифоновым шарфом, а мужчины в костюмах прижимали к лицу носовой платок. Как я догадалась, подобный воздух для них не в новинку. Прохожие шли, и мы тоже. Двор Ковент-Гардена слился с землей, и это напоминало горизонт за нашим домом в Южной Каролине – то, как линии земли и неба соединялись друг с другом на горизонте во время шторма. Силуэты людей сновали в лабиринте торговых павильонов. Внутри магазинчиков один за одним загорались огни. С деревянных тачек шла торговля рождественскими елками, а продавцы цветов и сладостей расположились во дворе.
Наш путь проходил мимо тележки с выпечкой, и я купила на пару шиллингов миндальных круассанов, слоистых и теплых. Мы стали есть их на ходу. Откуда-то из переулка выскочил сломя голову мужчина и врезался в Винни, повалив ее.
– Поосторожнее! – крикнула я.
– Ах, извините, пожалуйста, – пролепетал он и наклонился, чтобы помочь ей встать, но я отвела его руку.
Потом он исчез, а Винни поднялась и отряхнула пальто.
– Со мной все хорошо, мам.
– Думаю, нам следует вернуться. Не нравится мне все это.
– Мы уже почти пришли. Не можем же мы вот так взять и пойти назад! Ты обещала мне показать подлинного Моне. – Она притопнула ногой в притворном капризе, и я покачала головой. Ну какому ребенку есть дело до Моне? Винни.
Туман цеплялся за фонарные столбы, мимо нас прошел полицейский с фонариком, спешащий на звук разбитого стекла. Винни прижалась ко мне.
Нас окружала симфония кашля.
Такое нельзя было счесть нормой, сколько бы людей ни сновало вокруг.
Мы обогнули угол, и я потащила Винни за собой.
– Я вижу трафальгарских львов, – сказала я. – Почти пришли.
Однако сомнения обступали меня так же неумолимо, как туман, клубясь и сгущаясь, сжимая сердце. Мы обогнули воронку от бомбы, закрытую хлипким щитом из досок.
– Берегись таких, – предупредила я. – Они опасны – под ними ямы. Остались после бомбежек в годы войны.
– Эти ямы – как морские пещеры из бабушкиной книги?
– Нет, вовсе нет. Совсем не такие.
Мы дошли до края площади, где массивные берберийские львы восседали на мраморной платформе, взирая на Лондон. На их бесформенных головах ютились голуби.
– Мама, я читала про этих львов в той книге для туристов.
– Ну и?.. – Мы остановились у подножия колонны и устремили взгляды на одного из четырех зверей.
– Их выплавили из бронзы, снятой с французских и испанских кораблей, захваченных в битве при Трафальгаре.
– Ух ты! – воскликнула я. – Я эту часть не читала.
– Мама, ты читала все!
Я рассмеялась, радуясь тому, как внимательна к мелочам моя дочь, тому, каким чудом она становится.
– И еще, – добавила Винни. – Они отличаются только гривами.
– Познавательно. – Я взяла ее за руку, и мы пошли через площадь к ступеням музея, глядя на здание с колоннами и купольным сводом.
Мы поднялись, держась за перила, отполированные множеством рук. У парадной двери стоял еще один полицейский с фонариком. Он помахал нам лучом света. На голове у него был высокий конический шлем, а нос и рот скрывались под маской, похожей на собачью морду. Винни юркнула мне за спину.
Полисмен посветил мне в лицо и покачал головой:
– Сожалею, мэм. Сегодня закрыто. Большинство работников не смогли приехать.
– О нет! – простонала я.
– Мэм, на улицах пробки. Поезда сталкиваются или стоят. Мосты перекрыты. Лучше бы вам и… – его взгляд опустился на Винни, – вернуться туда, откуда пришли, и не выходить из дома без крайней необходимости.
Я присела на корточки рядом с Винни, протиравшей очки.
– Ах, мамочка, как это печально.
– Мне жаль, детка. Может, туман все-таки рассеется, как говорил мистер Джеймсон.
– Обязательно рассеется, – сказал полисмен, посветив фонариком в туман. – Просто в Лондоне сегодня такой особенный день.
Я посмотрела на часы. То, что намечалось как семиминутная прогулка, обернулось получасовым путешествием.
Мы повернули обратно. Если так пойдет дальше, то через четыре дня нам предстоит несолоно хлебавши возвращаться в Южную Каролину. Мной овладела досада. Я была так решительно настроена, возлагала такие надежды на эту поездку для меня и для Винни.
Держа дочку за руку, я остановилась на углу перед призрачным зеленым светом светофора. Мужчина рядом с нами сделал два шага, потом ринулся вперед по зебре. Мы потеряли его в тумане.
Я прищурилась, чувствуя себя беспомощной, затем до нас донесся ужасный звук: глухой удар, с каким машина врезается в тело, и хруст стекла. Крик. Свет фар, напрасно силящийся пронзить завесу тумана.
– Мама? Кого-то сбила машина!
Я не в силах была ответить. Не в силах пошевелиться. Я обязана оказать помощь пострадавшему. Обязана сберечь мою дочь. Обязана найти дорогу домой. Все эти противоречивые обязательства раздирали меня на части, но инстинкт гнал туда, откуда раздался крик и где собиралась толпа. Какой-то мужчина кричал и требовал вызвать «скорую».
Я тут ничем помочь не могла.
– Мы возвращаемся в квартиру, – сказала я Винни.
Я стиснула ее руку, потом нагнулась и прижалась своим лбом к ее лбу.
– Машины сейчас остановились. Нам нужно перейти через дорогу и пройти два квартала. – Я мысленно строила маршрут, отмечая ориентиры, углы, парки и реки.
– Мама, мне кажется, он…
– Идем, Винни.
Мы потихоньку пошли через улицу, огибая толпу вокруг распростертого на мостовой тела. Даже в этом мутном и вязком воздухе я разглядела темно-красное пятно, разливающееся из-под лежащего человека. Я заслонила Винни собой от этого зрелища и с облегчением выдохнула, когда мы оказались на другой стороне улицы.
– Ты мне руку раздавишь, – пожаловалась Винни.
– Прости, детка. Я не могу тебя отпустить.
Она зашлась в приступе хриплого кашля, предвещавшего скорое появление еще более неприятного звука – присвиста в дыхании.
Пока мы шли по этим улицам, я дала обет перед Богом, что, если с Винни все будет хорошо, я не стану больше сходить с ума по поискам матери. Мне стоило дать ранцу свалиться в Темзу, когда тот мужчина врезался в нас вчера. Стоило остаться в Блафтоне с папой. Стоило…
Рядом со мной появилась женщина, невысокая и щуплая.
– Лучше вам шевелить ногами, – посоветовала она. – Этот туман – подарок для грабителей.
«По шажочку за раз», – послышался мне мамин голос, напоминающий тот, каким она дала мне этот совет, когда мы целый месяц строили домик из ветвей и мха.
Я сунула руку в сумочку, выудила таблетку и наклонилась к Винни:
– Положи под язык, просто на всякий случай. Не нравится мне этот кашель.
– Ненавижу, какие они на вкус. – Дочка скроила гримасу, потом открыла рот. Не выпуская ее руку, я положила таблетку ей под язык.
Будем делать за раз по одному шажочку.
Мамин голос звучал чище и ближе, чем многие годы. Ее язык возвращал ее мне.