Свет лился из окон библиотеки, как огни маяка туманным утром. Сложенный из серого с кремовым портлендского камня дом номер 14 по Сент-Джеймс-сквер – здание Лондонской библиотеки – возвышался над обнесенным железной оградой парком.
Побуждаемый стремлением побольше разузнать о писательнице, бумаги которой попали в коллекцию отца, Чарли стоял в очереди перед расположенной за углом родительского дома библиотекой, придя за пятнадцать минут до открытия, и ждал, когда отопрут двери. Тем холодным ноябрьским утром люди в очереди судачили про новую пьесу Агаты Кристи, премьера которой предстояла в театре «Нью-Эмбассадорс», про железнодорожную катастрофу на станции Харроу-энд-Уилдстон, спорили насчет политики Черчилля. Чарли кивнул знакомому, вышедшему в парк выгулять бигля.
Американка Клара Харрингтон и ее восьмилетняя дочь должны отплыть через две недели. Они отказались от предложенных им билетов и купили их сами. План действий Чарли Джеймсона был прост: передать найденные бумаги, избавив библиотеку от этих заклятий и потаенных слов, и заняться дальнейшим улаживанием дел, связанных с наследством отца. Мать часто говорила, что планы действий Чарли редко исполняются, как задумано: любопытство разворачивает его, в точности как прилив сбивает с курса непришвартованный корабль. И она права. Ему никак не удавалось избавиться от накрепко засевших в голове мыслей про эту пропавшую писательницу. С неделю он искал материалы и читал, пытаясь разобраться в жизни автора и понять, зачем потребовалось ей выдумывать новые слова, только чтобы они оказались в итоге в коллекции Каллума Джеймсона.
Тяжелая деревянная дверь отворилась, Чарли поднялся по мраморной лестнице здания шестнадцатого века и прямиком пошел к любимому столу под карнизом в отделе философии. Не далее как восемь лет назад задняя часть библиотеки попала под бомбежку, пострадали шестнадцать тысяч томов, но здание по-прежнему гордо высилось, покрытое лесами и строительной пылью. Каждая его комната представляла собой приют для читателя, с полками от пола до потолка, плюшевыми креслами; это был лабиринт помещений и переходов, изобилующий потаенными уголками.
Горе – причудливая и тягостная ноша – заставляло его метаться от апатии к маниакальной деловитости, от кутежа на всю ночь до недели в полном одиночестве, за время которой он готов был слышать только щебет птиц и любоваться лишь видами природы, пробуждающими в нем тягу к живому, растущему и цветущему. Теперь же он словно погрузился в мир другого человека и испытывал облегчение, входя в знакомую, освещенную электричеством комнату, где в длинных дубовых столах отражался свет бронзовых ламп.
Как любил он это здание! Если, конечно, можно испытывать чувства к зданию, а Чарли не видел причин считать иначе. Есть люди, которым нравятся еда или музыка, но его завораживали этажи историй внутри этих каменных стен. Вирджиния Вулф, Брэм Стокер и Агата Кристи – все они искали вдохновение или писали в этом викторианском особняке, словно построенном из книг. Это таинственное место с тридцатью семью лестницами и семнадцатью с лишним милями полок околдовывало его. Он думал обо всех тех сокровищах, которые здесь таились и сберегались.
Проходя мимо отдела мифологии, он ощутил тоску по ушедшему отцу, резкую, как удар в грудь.
– Мистер Джеймсон! – зычно окликнул его кто-то.
Чарли обернулся и увидел, что к нему идет Т. С. Элиот, недавно назначенный президентом Лондонской библиотеки. Он не встречался с Томасом со дня похорон Каллума и надеялся, что его не ждет новая порция соболезнований. Чарли положительно устал помогать другим людям облегчать свое горе по его умершему дорогому отцу.
– Привет, Томас. – Чарли протянул руку. – День добрый.
– Добрый день, приятель. Изыскания ведешь? – Акцент у Томаса был скорее бостонский, чем британский, как будто он не переехал в Англию еще до того, как ему исполнилось двадцать пять. Впрочем, облаченный в твидовую тройку, с белым воротником и темным галстуком, выглядел он совершенным англичанином.
– Ищу сведения об американской писательнице по имени Бронвин Ньюкасл Фордхем.
Томас воззрился на Чарли, нахмурился, пригладил маслянистые волосы.
– Имя кажется знакомым.
– Она была знаменитым американским автором и пропала в тысяча девятьсот двадцать седьмом году. Написала в тысяча девятьсот девятом популярную детскую книгу. Вот и все, что мне известно.
– Ах да! Она ведь тоже уроженка Бостона, теперь припоминаю. Сочинила ту книжку для детей. Но тебя-то что привлекло?
– Любопытство, не более того. Заинтересовался в последнее время литературными загадками, вот и всплыло ее имя. Полагаю, в библиотеке найдется что-то полезное.
– Уверен, что мы найдем. – Элиот широко раскинул руки, словно обнимая викторианский храм литературы. – Есть мнение, что это здание следует снести. – Он потер чисто выбритую щеку. – Кощунство. Цивилизация понесет страшный урон от воплощения этой идеи. – Поэт тряхнул головой, будто хотел развеять дурной сон. – Ступай, продолжай работу. – Он помедлил немного. – Мне страшно не хватает твоего отца.
– Мне тоже. Спасибо.
Томас пошел дальше, а Чарли продолжил путь к своему любимому столу: два пролета вверх по лестнице, налево, потом спуститься по боковой лесенке, и обнаружил, что стол уже занят.
Вместо того чтобы устроиться в темно-бордовом с кремовым читальном зале, он положил портфель и пошел к стойке библиотекаря справиться насчет книг Фордхем или литературы о ней.
Пару часов спустя он листал том «Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем». Написанная ею детская книга «Срединное место» лежала рядом неоткрытой. Биография содержала полицейские рапорты, собранные по крохам сведения и историю ее жизни. В книге имелась только одна фотография высокой, худощавой женщины; она стояла в лесу, глядя через плечо.
Делая пометки в блокноте, Чарли погрузился в полную загадок жизнь писательницы. Выяснилось, что Клара Харрингтон из Южной Каролины, мама восьмилетней дочери, сама оказалась брошена в восемь лет матерью, в фигуре которой угадывались удивительные и трагические черты.
Из книги он понял, что Бронвин страдала от своей гениальности, а затем получила травму в семье, которая сначала считала, что оберегает ее, не пуская в школу, а затем постепенно отреклась от нее.
Выдержки из книги Брайана Дэвиса
«Вундеркинд: беспокойная и трагическая жизнь Бронвин Ньюкасл Фордхем»
Бронвин Ньюкасл Фордхем была рождена, чтобы стать писательницей. Когда она появилась на свет в лесистом краю Нью-Гэмпшира в 1897 году, никто не догадывался, как рано суждено осуществиться этому пророчеству. Марта и Уэнделл, ее мать и отец, осознали одаренность дочери, когда та десяти месяцев от роду заговорила связными предложениями. В два года Бронвин знала все буквы и обозначаемые ими звуки и рисовала эти буквы мелками на цветной бумаге, стараясь складывать их в слова.
Эпитет «гений» произносился сперва с надеждой, а затем со все более крепнущей уверенностью. Сохранением генетической линии предков и мудрым выбором партнеров Марта и Уэнделл непроизвольно, но с гордостью явили миру истинного вундеркинда. Марте и Уэнделлу пришлось перестроить свою жизнь, поскольку для Бронвин не подходила обычная школа, как не подходили и подружки с их примитивными играми. Родители обращались с ней как с необыкновенным созданием, ведь ее способности были врожденными. В три года девочка читала книги, а свои собственные истории начала сочинять в три с половиной. Она играла на скрипке и на пианино, запоминала наизусть длинные отрывки из стихотворений, прежде чем ей исполнилось четыре года.
Семья из трех человек жила в бестолково построенном, крытом коричневой черепицей доме, с простирающимся за ним наделом из нескольких акров покрытой лесом земли. В каждой комнате были горы книг, в холодные месяцы жарко топились печи. У Бронвин была копна каштановых волос и большие карие глаза, жадно впитывающие все вокруг. Как в историях, которые она позднее сочинит, девочка видела душу и свет в любом живом существе природы. В стенах дома ей было душно, если она не читала и не писала.
Бронвин упивалась общением с живой природой: выкапывала семена, корешки, доискиваясь ответа на не дающие ей покоя вопросы. Каков смысл всего сущего? Какая сила заставляет все расти? Кто и что она в этом мире? Больше всего занимало ее то, чего она видеть не могла, что лежало за пределами ее глаз и познания, тот незримый и неведомый мир, который она считала реальным и достижимым. Нужно только приложить достаточные усилия, чтобы попасть туда.
Она строила форты в лесу и настаивала, чтобы мать и отец ночевали там с ней, ибо боялась упустить нечто важное, что способен сообщить ей мир природы. Она собирала цветы, останки насекомых и камни. Раскладывала все эти находки на подоконниках и полках по всему дому. Она перетащила к себе в комнату пишущую машинку отца и начала сочинять истории о феях и воображаемых существах.
Мать рассказала ей легенду про Тир-на-Ног и волшебный мир, находящийся под землей в Ирландии, где время течет по-другому: один год там равен одной минуте нашего мира. Бронвин поверила в этот мир и мечтала создать точно такой же. Марта научила дочь латыни и греческому, и Бронвин разговаривала на них столь же свободно, как на английском.
Сверстники сторонились Бронвин – факт, которого она не могла понять. Подвергаемая насмешкам за свое пристрастие к астрономии, природоведению и литературе, она так и не сумела поладить с окрестными детьми. Сидя на холме рядом с домом, она наблюдала за детскими играми и чувствовала себя изгоем, что одновременно злило ее и глубоко ранило. Годам к восьми девочка пришла к выводу, что единственными друзьями ей могут стать только те, что созданы силой ее собственного воображения, принялась конструировать свой фантастический мир, а заодно свой язык.
Взрослые, навещавшие родителей и заводившие в гостиной разговор про академические теории, утомляли Бронвин.
– Найдите друзей поинтереснее, – посоветовала она однажды папе и маме, после того как просидела какое-то время на верхней ступеньке лестницы, слушая беседу.
Марта и Уэнделл не решились завести других детей, ибо кто мог сравниться с развитой не по годам Бронвин? Никто. Произведя на свет ребенка, наделенного таким умом и воображением, они пришли к выводу, что им дано больше, чем о том способны мечтать любые родители. Любой другой сын или дочь стали бы разочарованием.
На свой восьмой день рождения Бронвин надела платье из розовой тафты и повязала на голову ленту из желтого шелка. Задув свечи на именинном ангельском пироге, она объявила, что намерена сделать родителям подарок. Все те часы, проведенные ею за пишущей машинкой, были не пустой забавой. Она сочинила книгу, озаглавленную «Срединное место», – волшебную повесть о маленькой девочке по имени Эмджи, способной перемещаться между миром людей и миром фей.
– Вы еще увидите, – заверила она их. – У книги захватывающая концовка, которая заставит вас ждать продолжения.
Бронвин обладала способностью нагнетать интерес и драматизм, так как прочла достаточно книг Шекспира и Киплинга, Диккенса и Мелвилла, чтобы осознать наличие в сюжете конфликта и тайны, любви и ненависти, добра и зла.
На празднике присутствовали еще взрослые: три старшие двоюродные сестры и две пары дедушек и бабушек, тетя и дядя. Но только родители поняли, что это не шутка и их восьмилетняя дочь действительно написала роман.
Однако познакомиться с той версией «Срединного места» никто так и не смог. Ночью темные густые тучи разразились бурей в небе Нью-Гэмпшира. Страницы лежали на кухонном столе, перевязанные голубой ленточкой. Смерч обрушился на тихие окрестности, сорвал кровлю с дома Фордхемов и затопил первый этаж. Рукопись Бронвин оказалась рассеянной по полям и лесам Уиллингема. Она была утрачена навсегда.
Месяцами окрестные жители, не понимая, что перед ними, находили то тут, то там страницу, наверняка остатки чего-то большего, только неведомо чего, и отправляли листы в мусор или оставляли валяться там, где нашли.
Дом Фордхемов накрыли брезентом, рабочие откачали воду с этажей и осушили ковры, а Бронвин тем временем неделю за неделей обыскивала лес в поисках своей рукописи. Со слезами она говорила родителям, что, наверное, это Эмджи наслала бурю, чтобы помешать истории быть рассказанной. Эмджи, не желавшая, чтобы о ее существовании стало известно.
Тут у родителей девочки впервые закралась мысль, что Бронвин, быть может, обладает чересчур живым воображением и что изоляция от других детей не пошла ей на пользу. Впервые они задумались о том, как помочь ей, прибегнув к услугам специалиста по проблемам вундеркиндов.
В соответствии с указаниями психиатра расписание дня Бронвин стало более жестким, ее учебные занятия более сфокусированными, к ним привлекли наставников. В помещенной в эти рамки душе Бронвин поселилось семечко недовольства, прораставшее с каждым днем. Ее свободу ограничили, на фоне меланхолии расцвел страх. Путь к избавлению от чувства, прежде неведомого ей и не поддающегося определению, был один – сочинять. Бронвин не могла позволить Эмджи остаться развеянной по ветру. Она стала писать роман заново, на этот раз печатая через копирку, подсмотрев этот способ у матери, готовившей статьи для газеты.
Ей пришлось начать с начала, с нуля, и на этот раз, когда в одиннадцать лет она закончила воссоздавать роман, ее родители поняли, что то, чем они некогда гордились, оставило на психике их дочери рубец слишком глубокий, чтобы зарасти. Воображение Бронвин было слишком ярким и красочным, и это пугало семью. Девочка верила в собственные фантазии. Она рассказывала им о своем мире, лопоча на придуманном ею самой языке, и утверждала, что слов, которым ее научили, недостаточно для описания красоты невидимой вселенной.
Это был вовсе не тот род умственного развития, которого ожидали или хотели Фордхемы. Такой буйный разум следовало поставить в рамки и окультурить.
Нагрузка, выпавшая на истончившиеся узы брака, оказалась слишком тяжелой. Уэнделл объявил, что без ума влюблен в свою секретаршу и уезжает в Нью-Йорк, работать в издательстве, оставив Марту и Бронвин ошеломленными и безутешными. Уэнделл был неотъемлемой вершиной в треугольнике их мира.
Уэнделл пришел к выводу, что обладать гениальностью, вероятно, не столь уж и замечательно. Ему хотелось простой жизни: иметь жену и ребенка, который не умеет читать в три года, не распевает песни на собственном языке, не донимает всех в доме расспросами и не сводит с ума исчезновениями в дебрях Нью-Гэмпшира.
– Теперь она твоя, – заявил он жене. – Ты всегда билась за то, чтобы все было по-твоему. И ты своего добилась.
И ушел.
С этого момента Бронвин стала непослушной и безответственной – это поведение было плодом смятения и душевной боли.
Однажды вечером в ноябре 1908 года, когда Бронвин было одиннадцать лет, она поехала на поезде из Нью-Гэмпшира в Нью-Йорк и умоляла отца вернуться. Тем временем мать рассылала письма и вербовала союзников. Ничто не помогло. Уэнделл остался в Нью-Йорке со своей молоденькой секретаршей, а позднее женился на ней и у них появились свои дети. Его искупление? Он помог опубликовать книгу дочери.
Роман двенадцатилетней Бронвин «Срединное место» вышел в свет в 1909 году и вызвал ажиотаж.
Успех не помог излечить разбитое сердце, и четырнадцати лет от роду Бронвин каким-то образом нанялась юнгой на пароход, сойдясь с капитаном, бывшим на двадцать лет старше ее. Затем она уговорила мать отправиться с ней в морское путешествие, с целью написать книгу об их совместных приключениях. С течением времени мать разочаровалась в жизни на море и в дочери, которой не понимала, и оставила Бронвин на попечение друзей семьи в Сан-Франциско.
Брошенная среди незнакомцев, эта девочка с раненой душой до шестнадцати лет жила с чужими людьми. Чувствуя себя несчастной, она сбежала. В итоге ее нашли в дешевой гостинице в центре Сан-Франциско. Бронвин отправили в детское исправительное учреждение, где она дошла до такого отчаяния, что попыталась выпрыгнуть из окна.
Наконец Марта приехала забрать ее, они вместе вернулись в Бостон, где Бронвин нашла работу редактора, которую описывала как ежедневную рутину, разъедающую ее душу.
Затем появился Тимоти Харрингтон. Настоящая любовь. Вместе они переехали в Блафтон, Южная Каролина, где поселились и стали растить дочь, Клару Харрингтон.
Чарли оторвался от книги. Вот здесь очень уместным оказалось бы выражение: «И жили они долго и счастливо». Увы, не вышло. Послеполуденный свет лениво лился в окна, когда Чарли прочел:
Считается, что это последние слова, написанные Бронвин Ньюкасл Фордхем:
Я хочу, чтобы небо раскололось.
Я хочу, чтобы небо раскололось, явив тайны Вселенной.
Я хочу, чтобы небо раскололось, чтобы оно опустилось на землю, пролившись дождем звезд и своих секретов. Если итогом станет погибель, то пусть, ибо я хочу… нет, мне необходимо знать, существует ли что-то поистине важное за пределами того, что открыто моему взору.
Я хочу, чтобы небо раскололось…
С тех пор ученые, студенты и журналисты тщетно искали утраченное продолжение романа и словарь созданного Бронвин языка.
Чарли прочел достаточно, и голова его была полна фактов о жизни женщины, судьба которой каким-то образом сплелась с судьбой его отца. Он встал, собираясь уйти из библиотеки. Он обещал Арчи заглянуть в банк и подписать кое-какие бумаги, прежде чем пойти выступать с «Парнями» в паб «Пенни».
Собрав книги, он помахал на прощание некоторым знакомым и вышел в залитый солнцем морозный вечер на Сент-Джеймс-сквер. Всегда шок, когда покидаешь комнаты, где царит тишина и пылинки пляшут на свету.
Чарли перекинул через плечо портфель и направился в банк; мысли его вращались вокруг тайного языка, который создала и спрятала от мира та женщина из Америки.
Он думал о ее дочери Кларе и о внучке, пытаясь представить их себе. Думал о своем отце, о том, мог ли тот иметь какое-то отношение к исчезновению писательницы. Думал о проклятии гениальности Бронвин и удивлялся тому, что отец мог покинуть дочь после того, как обратил ее в вундеркинда.
Ему хватало ума понять, что, погружаясь в чужую жизнь, он убегает от своей собственной. Он искал забвения от печали, увлекшись тайной женщины, чьи бумаги оказались спрятаны в библиотеке его отца, образуя связь, непонятную для него, но с неудержимой силой манившую в мир этой загадочной американки.