Дом Монти – вернее, особняк с двускатной крышей и башенками – величественно возвышается на вершине крутого холма с видом на Бат. Над дымоходом плывет ущербный месяц, и я думаю, как жутко, как готично выглядит дом в тусклом свете. Я почти ожидаю увидеть летучих мышей, летающих вокруг одной из башенок. Это вызывает у меня непрошеные воспоминания о Хэллоуине, о том вечере более восемнадцати месяцев назад, о той роковой вечеринке, на которую мы отправились, о той ссоре, в результате которой мы все уехали раньше, чем планировали. Беатриса выходит из такси, невероятно элегантная в черных шортах и плотных колготках, демонстрирующих ее длинные стройные ноги. Я иду за ней, мы с некоторым трудом ковыляем по гравийной дорожке. Какофония голосов, звон бокалов и ритм какой-то танцевальной мелодии доносятся из открытых окон особняка, оповещая нас о том, что вечеринка уже в полном разгаре.

– Ты в порядке, Аби? – спрашивает Беатриса, останавливаясь, чтобы высвободить из гравия шпильку своей туфли, и опираясь на меня, дабы не упасть. – Представляю, насколько это тяжело для тебя.

Беатриса больше не расспрашивает меня о Люси, и это меня радует. Значит, мне не придется ей врать. Захочет ли она общаться со мной, если узнает об Алисии и о том, как я попала в психиатрическую больницу после смерти Люси? Я натягиваю рукава блузки на запястья, чтобы скрыть следы своего срыва.

– Со мной все нормально, – лгу я.

Я была невероятно польщена, когда Беатриса позвонила мне и пригласила на вечеринку к Монти. Она не только хочет, чтобы я стала ее соседкой по дому, но и предлагает мне войти в круг ее друзей, стать частью ее жизни. Тем не менее, несмотря на антидепрессанты, сегодня вечером я испытываю сильную тревогу.

– Правда, это потрясающее место? – спрашивает она, пытаясь разрядить обстановку, и берет меня под руку. – Монти как будто печатает деньги, столько их у него. Ха, Монти-принтер – вот как его следует называть!

Она смеется над собственной довольно незатейливой шуткой, но у меня в груди продолжает стоять давящий комок.

Беатриса рассказала мне, что познакомилась с Полом Монтгомери – или, если коротко, Монти – после его выступления с докладом в университете, где она обучалась в магистратуре, и они стали закадычными друзьями.

– Он очень эпатажная личность, – поясняет она. – И довольно успешный художник. О его вечеринках ходят легенды.

Перед тем как мы проходим в тяжелые парадные двери, я делаю глубокий вдох, и жара обрушивается на меня, точно невидимая стена. Мне трудно глотать, язык прилипает к пересохшему нёбу. Повсюду люди, они толпятся на лестничной площадке, снуют по коридору, торчат в дверных проемах, светски улыбаются, держа в руках бокалы с игристым. Официанты, одетые в черное и белое, ловко лавируют в толпе, неприметно наполняя бокалы и раздавая закуски с серебряных подносов. Музыка пульсирует в ушах, заставляя мое сердце колотиться еще быстрее, так, что на шее начинает биться жилка. Я всегда знала, что это будет тяжело – первая вечеринка без Люси.

Я вдруг вижу ее среди толпы людей, собравшихся на лестнице, – воздушный шарф на длинной шее, знакомая ободряющая улыбка играет на полных губах, – но едва я моргаю, она исчезает. Беатриса смотрит на меня, спрашивая, все ли со мной в порядке, и, когда я киваю, ободряюще сжимает мою ладонь, уверяя, что все пройдет как надо и что просто нужно не отходить от нее. Я следую за ней, держась за ее руку, пока мы пробираемся сквозь толпу веселящихся людей, точно так же, как раньше следовала за сестрой, когда мы ходили на вечеринки или в клубы.

Всегда было так: Люси и Аби Кавендиш, и никогда – наоборот. Она была на две минуты старше меня, моя лучшая половина, более яркая, блестящая и умная близняшка. Я же считалась неудачным щенком в помете. Как любила рассказывать мама, в младенчестве я была болезненной и страдала от кислотного рефлюкса, в то время как Люси благоденствовала, поглощая молоко и любую твердую еду, до которой могла дотянуться своими пухлыми ручонками. На выцветших фотографиях, сделанных папиным «Поляроидом», – квадратных и пожелтевших, со скрученными от возраста углами – мы с Люси сидим вместе на овчинном коврике перед камином или на одеяле для пикника на лужайке нашего сада. Две почти одинаковые малышки в одинаковой одежде, но она – пухленькая и милая, а я – невзрачная худенькая близняшка, искаженное зеркальное отражение Люси.

Даже в школе Люси находила друзей легче, чем я; она вела себя естественно и непринужденно, в то время как я была слишком зажатой. Когда она предлагала мне присоединиться к другим девочкам на детской площадке, я выпячивала нижнюю губу и мотала головой, что приводило ее в ярость. Она была общительной и яркой, как бабочка, а я сковывала ее крылья. Я хотела полностью завладеть ею, ее вниманием и дружбой, как будто уже тогда знала, что время, проведенное вместе, будет ограниченным и очень коротким. Когда Люси играла в прятки или пятнашки с другими детьми, я бродила по детской площадке в одиночестве, придумывая истории о великих приключениях, в которые мы будем попадать вдвоем – и только вдвоем.

Только в университете я вышла из тени Люси. У меня не было выбора. Она, с ее великолепными мозгами, всегда планировала поступить в один из «краснокирпичных университетов», принадлежащих к группе Рассела [7]; мои родители хотели, чтобы она стала врачом, и она их не разочаровала. Я же, напротив, претендовала только на местный политехнический колледж, хотя, похоже, удивила всех, в том числе и себя, когда поступила в Кардифф на факультет журналистики.

Люси пришла бы на эту вечеринку с гордо поднятой головой, как будто была своей в этом мире богатства и искусства, и я последовала бы за ней, отразив блеск ее уверенности, подобно зеркалу.

– Беатриса, моя дорогая, моя прелесть! – раздается громкий голос, и из толпы появляется здоровенный, как медведь, мужчина с всклокоченной бородой, на вид ему не менее пятидесяти лет. – Я так рад, что ты смогла прийти!

На нем рубашка с вырвиглазным принтом, открывающая шею и обтягивающая внушительный живот. Он и Беатриса деловито целуют воздух в паре дюймов от щек друг друга, а затем поворачиваются ко мне.

– Итак, это Аби, – говорит мужчина, его шоколадно-карие глаза встречаются с моими. – Я много о тебе слышал. А я Монти. – Он крепко пожимает мне руку. – Пойдемте, выпьем чего-нибудь.

Они идут рядом, а я тащусь позади них. Я вижу, как бретелька кроваво-красного бюстгальтера торчит из-под черной безрукавки Беатрисы и врезается в кожу ее плеча. Из-за грохота музыки я не могу разобрать, о чем говорят они с Монти.

Мы заходим в огромную гостиную с высокими потолками, белыми стенами, лепными карнизами и георгианскими ставнями, выкрашенными в свинцово-серый цвет. Монти сует мне в руку бокал с чем-то оранжевым, а затем возобновляет разговор с Беатрисой, и меня охватывает ревность из-за того, что он отнимает у меня ее внимание. Я делаю глоток коктейля; он настолько крепкий, что алкоголь обжигает мне пищевод, заглушая беспокойство, и не успеваю я опомниться, как допиваю бокал и беру с подноса проходящего мимо официанта еще один. У меня кружится голова, когда я обвожу глазами зал и вижу на стенах множество картин маслом в золоченых рамах – на них изображены скудно одетые мужчины и женщины с ангельскими лицами, это похоже на современные версии работ Боттичелли. Я понимаю, что это картины кисти самого Монти. Когда мы ехали сюда на такси, Беатриса сунула мне буклет с его последней выставки. Его работы мне не по вкусу.

Я улавливаю обрывки разговоров о художниках, про которых никогда не слышала, или о книгах, которые никогда не читала, и вспоминаю вечеринки в Лондоне, куда мы ходили с Нией и Люси. Там все было примерно так же: лощеные, богатые люди, непринужденно крутые и уверенные в себе. Но меня не смущало, что я совершенно не вписывалась в эту компанию, потому что у меня были Ния и Люси, и обычно мы посещали эти вечеринки только для того, чтобы посмеяться и получить бесплатный пакет с подарками.

Группа людей в возрасте за тридцать самозабвенно танцует в углу под «Happy Mondays». Я снова переключаю внимание на Беатрису и с облегчением вижу, как Монти отходит от нее, чтобы поговорить с элегантной женщиной лет шестидесяти. Беатриса поднимает брови и морщит нос.

– Эта женщина носит палантин из натурального меха? – хихикает она. – Смотри, у него даже голова есть!

Похоже, ей это кажется смешным, и я недоуменно смотрю на нее: сколько же коктейлей она выпила?

– Пойдем осмотримся, – предлагает она. – Я всегда мечтала прогуляться по дому Монти.

Она берет меня за руку, и мы проходим через множество комнат, таких же огромных и изысканно отделанных, как гостиная, и заполненных людьми, пьющими коктейли или шампанское. Это как в фильме Стивена Полякоффа [8]. Сердце учащенно колотится в груди, но не от привычного беспокойства, а от нарастающего чувства восторга из-за того, что Беатриса так близко. Ее уверенность, ее радость заразительны. Когда я нахожусь рядом с ней, испытываю пьянящий прилив адреналина от того, что со мной человек, которым я так восхищаюсь. Она заставляет меня поверить, будто я могу сделать все что угодно, стать кем угодно.

Хихикая и прижимаясь друг к другу, мы вваливаемся в небольшую музыкальную комнату и ставим наши опустевшие бокалы из-под коктейлей на глянцевое кремовое пианино.

– Наконец-то, – вздыхает Беатриса, плюхаясь на кожаный диван фирмы «Честерфильд» и свешивая длинные ноги через подлокотник, – комната, в которой никого нет. На этой вечеринке слишком много людей. И у меня сводит ноги.

Чтобы подчеркнуть это, она снимает туфли на шпильках и разминает пальцы, из-за колготок кажущиеся перепончатыми, как у утки. Я сажусь рядом с ней, благодарная за возможность отдохнуть от неутихающей музыки, болтовни и шума, которые сопровождали нас по всем комнатам, словно пчелиный рой. Здесь царит неяркий, приглушенный свет, и мне льстит, что Беатриса чувствует себя достаточно свободно, чтобы прислониться ко мне спиной. Я вдыхаю запах ее духов, яблочного шампуня от ее волос. Мы сидим так некоторое время в уютном молчании. Я откидываюсь на жесткую спинку «честерфильда», а Беатриса использует мои колени в качестве подушки, вытянув ноги так, что они занимают почти весь диван.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, я протягиваю руку и осторожно убираю светлые волосы с ее лица. Они такие гладкие, а кожа на лбу мягкая, как бархат. Ее глаза закрыты, и от моего прикосновения она удовлетворенно выдыхает. И пока я смотрю на ее прекрасное лицо, такое похожее на лицо Люси и в то же время такое иное, мои чувства к ней смешиваются, как краски на палитре, пока не становятся размытыми, неясными. С одной стороны, она уже почти стала мне подругой, едва ли не сестрой… и в то же время совсем рядом, как тень на периферии зрения, маячит другое, незнакомое мне чувство. Я наклоняюсь к ней, изучая ее тонкие черты. Ее глаза все еще закрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на гладкие щеки, и у меня вдруг возникает острое желание поцеловать веснушки, рассыпанные по ее носу, коснуться ямочки на горле между ключицами. Мне кажется, что поцелуи с девушкой будут нежнее, слаще. Я наклоняюсь к ней, мои губы замирают над ее губами, и время как будто замедляется.

Словно уловив мои мысли, Беатриса открывает глаза и резким движением поднимает голову с моих коленей, а я отшатываюсь к спинке дивана, мое лицо пылает от осознания того, что я едва не сделала помимо собственной воли. О чем я только думала? Эти два коктейля явно ударили мне в голову. Я не влюблена в Беатрису. Чувства, которые я испытываю к ней, перепутались у меня в голове, вот и все. «Я восхищаюсь тобой, Беатриса! – хочется крикнуть мне. – Ты напоминаешь мне Люси. Ты такая, какой я хотела бы быть, и ты прекрасна. Ты похожа на скульптуру, на произведение искусства…» Но слова не идут на язык, как будто мои мозги набиты ватой, и я могу только смотреть на нее, пока она спускает ноги с подлокотника дивана и наклоняется, чтобы натянуть туфли. Если Беатриса и догадывается о моей внутренней борьбе с эмоциями, если она и понимает, что я была на грани того, чтобы поцеловать ее и выставить себя величайшим посмешищем, она никак этого не показывает. Вместо этого она вскакивает и протягивает мне руку.

– Пойдем, – говорит она своим обычным жизнерадостным тоном. – Пойдем потанцуем.

Я беру ее за руку и покорно следую за ней прочь из комнаты.

Когда мы снова входим в гостиную, атмосфера там царит совершенно иная. Кто-то приглушил свет, и монотонная модная мелодия, лишенная основного ритма или повторов, звучит негромко, точно издалека. Монти раскачивается посреди гостиной с бокалом в руке, закрыв глаза.

Я уже намереваюсь прокомментировать происходящее, когда вижу знакомую девушку, пробирающуюся к нам сквозь потную, колышущуюся толпу. На ней милое платье а-ля Лолита, которое очень подходит ее миниатюрной фигурке, высветленные до платинового оттенка волосы, подстриженные под пикси, зачесаны назад и закреплены гелем. Взгляд ее огромных темных глаз устремлен на Беатрису.

– Я искала тебя повсюду, – жалобно произносит она, когда подходит к нам. Голос у нее тонкий и хрипловатый. И тут до меня доходит, кто она такая: Кэсс, фотограф, которая живет у Беатрисы.

– Кэсс, ты помнишь Аби? – спрашивает Беатриса. – Она будет нашей новой соседкой по дому.

Кэсс неохотно отводит взгляд от Беатрисы, чтобы пробормотать приветствие, а затем снова поворачивается к ней.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит она.

– Хорошо, – соглашается Беатриса, беря ее за руку, как и меня полчаса назад. – Я скоро вернусь, – обещает она, одаривая меня извиняющейся улыбкой, и мне остается только наблюдать, как они идут рука об руку в глубину комнаты; я не могу одолеть жгучее пламя обиды, которое вспыхивает у меня в животе.

Я подумываю о том, чтобы вызвать такси и уехать. Я и без того унижена тем, что произошло между мной и Беатрисой в музыкальной комнате, а теперь меня бросили ради Кэсс. У меня нет причин оставаться. Я неловко замираю в дверном проеме и уже собираюсь убежать, когда замечаю в толпе у большого эркера знакомого человека. Он танцует в компании двух парней и девушки, которую я никогда не видела, и поначалу не видит меня. Я наблюдаю за тем, как он движется – с уверенностью человека, который понимает, как танцевать. Мимо меня проносится официант, я беру с его серебряного подноса еще один коктейль и потягиваю его, глядя на Бена: на его длинные ноги, обтянутые темными джинсами цвета индиго, на безупречно белую рубашку, расстегнутую у ворота ровно настолько, чтобы открыть его загорелую шею, на угольно-черный блейзер, составляющий резкий контраст с белизной рубашки. Я и забыла, насколько привлекателен, насколько сексуален брат-близнец Беатрисы.

Затем, словно почувствовав, что я рассматриваю его, он бросает на меня взгляд своих орехово-карих глаз, широко улыбается, и у меня перехватывает дыхание. Он очень хорош собой. Он обрывает свой танец, и мы движемся друг к другу, как два магнита, и я не могу сдержать улыбку, в которую сами по себе складываются мои губы. Он такой высокий, выше, чем мне запомнилось, его волосы песочного цвета кажутся длиннее сейчас, когда зачесаны назад, и не успеваю я опомниться, как мы оказываемся лицом к лицу. Мне вдруг хочется броситься в его объятия, прижаться к его груди, вдыхая лимонный аромат, исходящий от него. Он совсем не похож на Каллума, вечного студента в грязных кроссовках и с растрепанными волосами. Бен кажется более утонченным, более взрослым, хотя они ровесники – им по тридцать два года.

Я рассматриваю полные, чувственные губы Бена, веснушки, рассыпанные по переносице его вздернутого носа. Это не только его собственные черты, но и отчасти – черты прекрасного лица Беатрисы, и в этот момент мне вдруг приходит в голову, что доля привлекательности Бена заключается в том, что он ее брат, ее близнец. Он – ее мужская версия.

– Аби, – произносит он, растягивая губы в улыбке, – рад видеть тебя здесь.

– Привет, Бен, – робко отвечаю я. – Я пришла с Беатрисой.

– Конечно же, ты пришла с ней. – Он по-прежнему улыбается, но я замечаю холодность его тона и его взгляд, обращенный к Беатрисе, которая стоит рядом с Кэсс. Она поворачивается в нашу сторону, ее милое личико омрачает недовольная гримаса, и это производит на меня такой же эффект, как детские каракули на знаменитой картине.

– Вы поссорились? – спрашиваю я, потрясенная враждебностью, которую вижу в глазах Беатрисы. Или эта враждебность направлена на меня?

– Можно сказать и так, – к моему облегчению, бурчит Бен. При этом он не сводит глаз с Беатрисы. Такое впечатление, что они играют в гляделки – может быть, так они играли в детстве, – а я застыла в стороне, невидимая, в то время как они вдвоем, всегда вдвоем. Разве может здесь быть место для третьего? Я понимаю, что жду затаив дыхание.

Затем взгляд Бена возвращается ко мне, и я выдыхаю, благодарная за то, что снова оказалась в фокусе его внимания.

– Мне отчаянно хочется закурить, – говорит он. – Не хочешь присоединиться ко мне в саду?

Я следую за ним по коридору, пол которого выложен шахматным узором из квадратных плиток, прохожу мимо группы парней, тусующихся на кухне. Ставлю полупустой стакан на стол и выхожу в большой сад. Вечер свежий, весенний, и я обхватываю себя руками поверх тонкой блузки, жалея, что не взяла с собой куртку, но радуясь, что на мне хотя бы джинсы, а не единственная юбка, которая у меня есть.

– Вот, возьми, ты замерзла, – говорит Бен, снимая блейзер и накидывая его мне на плечи. Свет из кухни озаряет нас, и я вижу очертания его стройного мускулистого тела сквозь хлопчатобумажную ткань рубашки. Он придвигается ближе ко мне, прячет зажигалку в ладонях и прикуривает сигарету, кончик которой потрескивает и ярко светится, когда Бен делает затяжку, а затем протягивает пачку мне. Я уже давно бросила курить, но с благодарностью беру сигарету, радуясь, что у меня есть чем занять руки. Бен подносит мне огонек зажигалки, и я глубоко затягиваюсь, мгновенно успокаиваясь, когда никотин проникает в мои легкие. «О, как же мне этого не хватало!»

– Итак, – говорит он, выдыхая струйки дыма, которые исчезают в темной ночи, – я слышал, мы будем соседями по дому.

Я притоптываю ногами от холода и киваю.

– Не раньше середины июня. Я должна за месяц предупредить хозяина о том, что освобождаю квартиру. – Я снова затягиваюсь сигаретой.

– Жаль, что ты переезжаешь к нам, – замечает Бен, на его губах появляется печальная улыбка. Я молча смотрю на него, и во мне просыпается разочарование от того, что Бен не хочет, чтобы я переезжала. Неужели я чем-то его обидела? На вечеринке в день открытия студии мы вроде бы неплохо общались.

– У нас, видишь ли, есть домашнее правило, – серьезным тоном продолжает он. – Никаких романов между соседями. Беатриса очень строго следит за этим.

Мое лицо вспыхивает, и я пытаюсь скрыть это, показательно дыша на руки, хотя на самом деле мне не так уж и холодно.

– И я надеялся, что, может быть, ты как-нибудь сходишь со мной выпить. Но я не уверен, что это прокатит, раз уж ты собираешься переезжать в наш дом.

Он пристально смотрит на меня поверх сигареты.

Я теряю дар речи. Я ему нравлюсь? Мне трудно в это поверить. Он бросает окурок в цветочную клумбу, где тот светится оранжевым огоньком на фоне коричневой земли, а затем медленно гаснет.

– Ну, я еще не стала соседкой по дому, – робко напоминаю я.

– Это правда.

Мы смотрим друг на друга, и я думаю, не собирается ли он меня поцеловать; мое сердце стучит в груди от такого неожиданного поворота событий.

– Так ты сходишь со мной выпить? – В его голосе звучит надежда, а глаза темнеют по мере того, как он придвигается ближе.

– Обязательно, – почти шепчу я, не разрывая зрительного контакта. Несколько мгновений мы стоим вплотную, никто из нас не произносит ни слова. «Ну же, поцелуй меня!» – думаю я.

Отдаленный смех прерывает этот краткий момент, и Бен слегка отстраняется от меня, чтобы достать мобильный из заднего кармана джинсов. Когда он спрашивает номер моего телефона, я диктую ему, и он вводит его в свой мобильник. Затем он звонит мне, так что его номер сохраняется и в моем телефоне.

– Никаких отговорок насчет того, что ты потеряла мой номер, – шутит он. – Прелести современных технологий.

Я смеюсь, зная, что у меня никогда не хватит смелости позвонить ему, если он не позвонит мне первым. Я уже собираюсь открыть рот, чтобы что-то сказать, как вдруг замечаю, что Бен напрягся. Его взгляд теперь устремлен не на меня, а на кого-то или что-то за моим плечом. Я поворачиваюсь и вижу Беатрису, стоящую в дверях и задумчиво взирающую на нас, вертя в длинных пальцах бокал с шампанским. Кэсс нигде не видно. Беатриса улыбается, но эта улыбка не отражается в ее глазах, и я понимаю, что она чем-то раздражена.

– Вот вы куда пропали, – говорит она. – А я-то думала, где ты?

Я не знаю, к кому она обращается – ко мне или к Бену.

– Я вышел выкурить пару сигарет, – невпопад отзывается Бен.

– Ох, Бен, ты такой испорченный мальчишка! – смеется она, хотя я не уверена, что ее это действительно забавляет.

Она выходит на террасу и встает рядом с братом, протягивая ладонь и демонстративно хлопая ресницами. Бен вздыхает и закатывает глаза в насмешливом раздражении, затем роется в кармане в поисках пачки сигарет, выщелкивает одну из них на ладонь и вкладывает между губ Беатрисы, после чего услужливо подносит ей огонька.

– Хотя мне не следовало бы, – говорит она словно бы в пространство, обнимая брата за талию, в то время как его рука обвивает ее плечи, и я завидую их близости.

Беатриса делает несколько глубоких затяжек.

– Пэм и Кэсс тоже где-то здесь, – сообщает она, поворачиваясь к Бену и избегая встречаться со мной взглядом.

Меня охватывает паника при мысли о том, что она меня игнорирует. С тех пор как она вышла в сад, она ни разу не взглянула в мою сторону. А вдруг она заподозрила, что я едва не поддалась соблазну поцеловать ее тогда, в музыкальной комнате, и больше не захочет со мной дружить, пожалеет, что попросила меня переехать к ней? Я не могу смириться с тем, что меня отвергнут сейчас – только не после всего случившегося! Я не хочу возвращаться к своей одинокой жизни, метаться по квартире, с ужасом ожидая заката, потому что тогда я останусь наедине со своими мыслями. Я хочу переехать к ней, стать частью ее жизни.

– Они прекрасно проводят время, – продолжает она, по-прежнему не глядя на меня, – хотя Пэм немного пьяна и флиртует с Монти. Она уверена, что сможет его завлечь.

Я смеюсь, как будто это самое забавное, что я слышала за всю свою жизнь. Беатриса поворачивается ко мне и озадаченно улыбается.

– Ты в порядке, Аби?

– Вообще-то не очень, у меня начинает болеть голова. – Мне срочно нужно сбежать с этой вечеринки, из этой ситуации. – Пожалуй, я поеду домой.

Ореховые глаза Бена наполняются беспокойством.

– Хочешь, я провожу тебя до дома?

– Я сама провожу ее. – Беатриса бросает на Бена предостерегающий взгляд и отстраняется от него. – Пойдем, Аби. Я вызову такси.

Она обнимает меня за плечи и уводит обратно в дом, прочь от сада и своего брата-близнеца.