Во вторую субботу июня я наконец-то переезжаю на новое место жительства. На небе пудрово-голубого цвета нет ни облачка. Когда мы проезжаем мимо теннисных кортов, я замечаю пару девочек-подростков, болтающих друг с другом возле сетчатого ограждения, – на них короткие юбки, открывающие загорелые стройные ноги, на плечах небрежно лежат ракетки – и ощущаю непривычное волнение при мысли о том, что это моя новая жизнь. Новая я. В кои-то веки я с оптимизмом смотрю в будущее, надеясь, что, возможно, у меня будет хоть какое-то подобие жизни – пусть и без Люси.

– Милый райончик, – замечает папа.

Он задним ходом паркует свою «Мазду» между двумя машинами справа от дома Беатрисы. Моего дома. Я выглядываю в окно и с досадой смотрю на маленький «Фиат» Бена. Папа выключает двигатель и указывает на дом номер девятнадцать:

– Это он? – Когда я киваю, он негромко одобрительно присвистывает. – Ты все сделала правильно. – Он ухмыляется. – И тебе даже не нужно платить за аренду.

– Я не уверена, что это правильно, – признаюсь я. – Мама сказала, что я должна настоять на оплате.

Папа пожимает плечами, потом, как обычно, отвечает, что мама, наверное, права, и вылезает на тротуар. Я беру с приборной панели свой мобильный телефон и вслед за ним обхожу машину сзади; он распахивает багажник, в котором сложены мои пожитки, упакованные во множество картонных коробок и черных пакетов. Папа поворачивается ко мне, и от обеспокоенного взгляда его аквамариново-зеленых глаз у меня замирает сердце.

– Ты уверена в этом, солнышко? Ты всегда можешь переехать к нам, если не хочешь жить одна. Твоя мама не была рада тому, что ты поселилась в той квартире в одиночестве, а после всего… – Он откашливается, но когда заговаривает снова, голос его звучит еще более хрипло. – Как бы то ни было, ты не очень-то много знаешь об этих людях, правда?

От его заботливости у меня в горле встает комок. Посторонний человек не смог бы увидеть этот груз на его плечах – его скорбь, но я-то вижу. Он носит ее, как тяжелый плащ, который отказывается снимать, и постоянно сгибается под ее тяжестью. Это заметно по седине в темных бровях, по впалости некогда округлых щек, по новым морщинам, прочертившим бледную кожу, и я думаю: «Это все из-за меня». Для мужчины он достаточно высокого роста – около шести футов двух дюймов, – однако в последний год выглядит каким-то съежившимся, усохшим, постаревшим.

– Я хочу переехать сюда, папа, – возражаю я. «Если бы он только знал, насколько сильно!» – Беатриса стала мне подругой, она меня понимает.

Папа открывает рот, чтобы ответить, но его прерывают крики: Беатриса и Кэсс выскакивают из дома и направляются к нам, а Пэм бежит за ними, добродушно ухмыляясь.

После вечеринки у Монти я видела Би всего несколько раз: на ярмарке винтажных вещей пару недель назад, где она купила два дорогих чайных платья, в модном баре в центре Бата как-то вечером, а в прошлую субботу она попросила меня сопровождать ее на выставку одного из ее любимых художников в музее Холберн. После этого мы встретились с Пэм и Кэсс, чтобы выпить послеобеденный чай в кафе внизу. День прошел вполне приятно, я наслаждалась обществом девушек, несмотря на то что Пэм монополизировала меня, рассказывая о своем прошлом, о жизни с художником-нудистом, и я пыталась сосредоточиться на ее словах, но это было трудно: Беатриса и Кэсс шептались друг с другом в углу, и привычное страдальческое выражение на милом эльфийском личике Кэсс вызывало у меня желание узнать, о чем они говорят. Я не видела Бена с той самой вечеринки у Монти. Он так и не позвонил, чтобы пригласить меня выпить, и, если подумать, это, пожалуй, к лучшему. Не стану отрицать, что нас влечет друг к другу, но заводить романтические отношения с соседом по дому, особенно с братом-близнецом Беатрисы, наверное, не самая лучшая идея. Я чувствую, что она слишком опекает его, может быть, даже немного по-собственнически.

– Аби, – кричит Беатриса, обнимая меня за шею, как будто знает меня уже много лет. – С днем переезда!

Она смеется своим характерным звонким смехом. Затем разжимает руки и поворачивается к моему папе, чтобы представиться, и мне забавно видеть розовый румянец на его обветренной коже, когда она наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, сообщая, как она счастлива наконец-то познакомиться с ним.

Она указывает на мобильный в моей руке.

– Давай сделаем селфи. Нужно отметить этот день, – предлагает она, прижимаясь ко мне так, что мы оказываемся щека к щеке, плечо к плечу.

Я вытягиваю руку, стараясь направить камеру телефона так, чтобы запечатлеть оба наших лица, и нажимаю кнопку. Я делаю полдюжины снимков, прежде чем мы просматриваем их, смеясь над нашими скошенными глазами и глупыми выражениями лиц.

– Я могла бы сфотографировать вас вдвоем, если хотите.

Я поворачиваюсь и вижу Кэсс, стоящую немного позади нас, носки ее сандалий упираются в край тротуара, а руки она держит за спиной. Она краснеет, когда говорит это, но в выражении ее лица присутствует некий оттенок обиды, как у ребенка, который чувствует себя покинутым, потому что его лучшая подруга уделяет внимание кому-то другому. Я тепло улыбаюсь ей, но она не смотрит мне в глаза.

Каждый из нас берет из багажника машины по коробке, я веду папу в дом и наблюдаю, как его глаза удивленно расширяются, когда он рассматривает обширный коридор и большие помещения с высокими потолками. Я прослеживаю его взгляд, отчасти надеясь, что Бен окажется в одной из комнат. Беатриса подходит ко мне сзади, прижимая к себе одну из моих коробок, маленькую и продолговатую, – ту, в которой хранятся старые письма Люси. У меня возникает внезапное желание выхватить у нее эту коробку. Беатриса небрежно, словно прочитав мои мысли, сообщает мне, что Бена вызвали на работу.

– Он просил передать тебе: ему очень жаль, что он не может помочь, – говорит она, проскальзывая мимо меня и поднимаясь по лестнице. Я уныло шагаю за ней, с трудом удерживая свою коробку обеими руками и размышляя, не пытается ли Бен избегать встреч со мной.

Основная часть дня уходит на то, чтобы выгрузить коробки из машины и поднять их по двум лестничным пролетам в мою новую спальню, которую освободили от вещей Джоди, оставив лишь узкую односпальную кровать с железной рамой и провисшим матрасом, придвинутую к стене напротив створчатых окон. Рядом с ней – хлипкий сосновый комод и прикроватная тумбочка. На стенах цвета индиго видны места, где висели постеры Джоди, – она содрала их, оставив на синей краске следы от скотча, которым они были приклеены. Ковер цвета шампанского приобрел бурый цвет от того, что по нему постоянно ходили в обуви, а возле встроенного гардероба красуется сомнительное пятно в форме большого мотылька. Мое восхищение от переезда к Беатрисе, от того, что я наконец-то стану частью ее жизни, омрачается состоянием этой спальни. Помимо размера, она напоминает мне ту общежитскую конуру, которую мы делили с Нией во время нашего студенчества. При воспоминании о моей маленькой аккуратной квартирке в центре города, со свежевыкрашенными стенами и деревянными полами, меня охватывает чувство сожаления. Я бросаю коробку к ногам и распахиваю одну из створок окна, вдыхая свежий воздух в надежде вытеснить затхлый запах, оставшийся после Джоди.

– Я помогу тебе покрасить ее, – раздается у меня за спиной мягкий шотландский говор Беатрисы.

Повернувшись, я вижу, что она стоит в дверном проеме и обводит взглядом комнату, ее вздернутый нос сморщен в знак неодобрения. Ее кот, Себби, вьется вокруг ее ног. Она выглядит свежо и мило в своем винтажном чайном платье, даже после того как весь день таскала коробки, в то время как мои джинсы прилипли к ногам, а на белой футболке появилось серое пятно.

– Я недовольна тем, что Джоди была не в состоянии поддерживать здесь порядок. Я просила ее стелить брезентовые коврики, когда она работает над своими скульптурами, но она не уважает чужие вещи.

Я не могу не согласиться с этим и даю безмолвную клятву позаботиться об этой комнате, чтобы она вписывалась в этот красивый, эклектичный дом. Я смотрю на затейливую лепнину на высоких потолках; паутина свисает из угла, колыхаясь на сквозняке из открытого окна, и я знаю, что если нанести свежую краску и почистить ковер, то эта комната действительно станет моей.

Несмотря на недавние сомнения отца, по легкому румянцу на его шее, по смешку, который срывается с его губ каждый раз, когда Беатриса обращается к нему, я могу определить, что она ему нравится так же, как и мне. И, прощаясь со мной несколько часов спустя, он говорит:

– Думаю, ты будешь здесь счастлива, милая. – И обнимает меня. – Во всяком случае, это успокоит твою маму.

Я смотрю, как он шагает к машине – высокий, длинноногий, ему приходится согнуться почти пополам, когда он садится за руль, – и машу ему рукой, когда он отъезжает от тротуара и огибает угол, скрываясь из виду. Вдалеке я слышу вой сирены скорой помощи, пронзительный шум, так не сочетающийся с голубым небом, с безмятежным летним днем, и по спине у меня бегут мурашки, когда я представляю себе жизнь, которая висит на волоске, семью, которая может быть разорвана на части. Я никогда больше не смогу слушать гудки скорой помощи, не думая о той ночи, когда умерла моя сестра-близнец.

Мы сидим за столом, пьем вино, наши тарелки пусты, мы расслаблены и наслаждаемся обществом друг друга. Пэм как раз рассказывает нам о том, как столкнулась со своим бывшим парнем на вечеринке у Монти – он был в компании привлекательной и значительно более молодой девушки, – и тут входит Бен, по какой-то причине мы все замолкаем. В воздухе витает напряжение.

Его волосы слегка растрепаны из-за жаркого июньского дня, на нем свежая льняная рубашка, расстегнутая у воротника и открывающая загорелую шею, которую мне внезапно хочется поцеловать, и я в шоке от того, какое воздействие он на меня оказывает.

Беатриса отодвигает стул и встает из-за стола.

– Это ты, Бен? – удивленно произносит она, как будто забыв, что он тоже живет здесь. – У нас осталось немного лазаньи.

Она подходит к огромной печи, надевает пару рукавиц-прихваток фирмы «Эмма Бриджуотер» и осторожно, словно проводя операцию, достает из духовки тарелку, потом ставит ее на стол рядом с тарелкой Кэсс. Краем глаза я вижу, что Бен занимает место напротив меня и рядом с Кэсс, но мой взгляд прикован к подгоревшему завитку макарон, оставшемуся на моей пустой тарелке.

– Может быть, ты и забыл об этом, Бен, но сегодня Аби переехала к нам, – сообщает Беатриса, занимая свое место во главе стола.

– Я не забыл.

Я смотрю в орехово-карие, с золотыми прожилками глаза Бена, на его губах играет знакомая кривоватая улыбка, и желание, такое сильное и неожиданное, пронзает меня, на моих щеках вспыхивает предательский румянец. Я неохотно перевожу взгляд с Бена на Беатрису, которая пристально смотрит на нас, щуря глаза, ее бледные пальцы почти сливаются по цвету с фарфоровой чашкой, которую она держит в руках.

И по какой-то причине, которую я пока не могу осмыслить, на моей коже выступают капельки пота.

Вечером того же дня я сижу на краю своей только что застеленной кровати. В моей комнате все еще царит беспорядок: коробки – некоторые пустые, некоторые по-прежнему полные – навалены вокруг меня, ящики комода распахнуты, являя взгляду одежду, которую я запихнула туда, стопка книг опирается на плинтус, угрожая в любой момент рассыпаться. Я беру в руки наш с Люси снимок в простой рамке – я распаковала его и поставила на прикроватную тумбочку. Мы с сестрой, веселые и загорелые, обнимаем друг друга за плечи и улыбаемся в камеру. Это фото было сделано во время отпуска в Португалии, где мы были с Каллумом и Люком – летом, незадолго до смерти Люси. Мы ушли с пляжа и сидели на набережной, ожидая, пока Люк вернется с мороженым, а Каллум, у которого всегда был наготове фотоаппарат, решил сделать несколько снимков. Эта фотография стои́т – или лучше сказать «стояла»? – на прикроватных тумбочках у нас обеих, у меня и у Люси. Интересно, что случилось с ее фотографией? Может, мама забрала ее, когда пришла убирать комнату Люси? Я тогда была слишком подавлена, поэтому позволила своей бедной, убитой горем матери сделать это вместо меня. Чувство вины до сих пор гложет меня. Я ставлю фотографию обратно.

Небо затянуто дымкой, переливается фиолетовыми и оранжевыми оттенками, солнце вот-вот скроется из виду за рядом домов напротив. Вечерний ветерок проникает сквозь приоткрытое окно, принося с собой аромат скошенной травы и костров. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю запах лета. «Я здесь, наконец-то я здесь». И если подумать, попасть сюда оказалось проще, чем я могла себе представить. За шесть коротких недель мне удалось стать частью ее жизни.

В приоткрытую дверь моей спальни тихонько стучат. Я открываю глаза и вижу длинную ногу в джинсовой штанине и льняной рукав. Я нетерпеливо спрыгиваю с кровати, заставляя матрас протестующе заскрипеть.

– Привет, – смущенно говорит Бен. – Можно войти?

Я пожимаю плечами:

– Если хочешь.

– Прости, что не позвонил тебе, но, когда рядом Би, это сложно. Ее правила, ты же знаешь.

– Ничего страшного, наверное, это все равно была не лучшая идея, – бесстрастно отзываюсь я.

Эхо голосов, веселый смех Пэм и звон столовых приборов свидетельствуют о том, что остальные все еще на кухне, и я ногой закрываю дверь в полутемный коридор. Поворачиваюсь к Бену лицом, замечая, как он опускает глаза от моих слов.

– Очень жаль, – роняет он. – Потому что я не могу перестать думать о тебе с той вечеринки.

– Правда? – Меня злит, что я произношу это с таким нетерпением.

Он берет меня за руку. Мы находимся в нескольких сантиметрах друг от друга, глаза у него темные в полумраке, царящем в комнате, взгляд напряженный. Мое сердце бешено стучит, меня колотит нервная дрожь. Не знаю, кто делает первое движение навстречу, но вдруг выясняется, что мы целуемся, его руки запутались в моих волосах, а мои ладони гладят теплую мягкую кожу его спины под рубашкой. Я не испытывала такого сильного желания со времен отношений с Каллумом. Я прижимаюсь к Бену всем телом, так что нас разделяет только одежда. Его напряженный член упирается мне в живот, а его зубы покусывают мои губы. Я не знаю, как долго мы целуемся, но в конце концов понимаю, что в комнате уже стало темно. Затем Бен резко останавливается, мягко отталкивая меня, так что я чуть не спотыкаюсь об одну из своих коробок.

– Прости, – выдыхает он, приглаживая свои волосы рукой. – Я не знаю, что на меня нашло.

Я хмурюсь, чувствуя неловкость.

– Бен, все в порядке. Я хотела, чтобы ты меня поцеловал. Я рада, что ты это сделал.

Я смотрю, как он подходит к окну, в свете луны, льющемся в незашторенное окно, его лицо кажется пергаментным. Его явно что-то беспокоит.

– Беатриса предупредила меня, чтобы я держался от тебя подальше, – говорит он в конце концов.

– Что?! – Я в шоке. Зачем Беатриса это сделала? Неужели я недостаточно хороша для ее брата-близнеца? – Почему?

Впервые я испытываю ярость по отношению к ней.

– Из-за твоей сестры-близнеца. Она сказала мне, что та умерла. Я так тебе сочувствую, Аби.

Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.

– Спасибо. – Я умолкаю, понимая: что-то здесь не сходится. Я подхожу к Бену, стоящему у окна. – Но зачем ей делать подобные предупреждения?

Он поворачивается ко мне лицом.

– Она считает тебя слишком уязвимой после всего, что с тобой случилось.

Я хмурюсь, колеблясь между радостью от того, что Беатриса заботится обо мне, и злостью на то, что она сует свой нос в дела, которые ее не касаются.

– Она не знает, что со мной случилось.

– Конечно, не знает, – подтверждает он слишком поспешно. – Но знает, что ты многое пережила. Назовем это женской интуицией, наверное.

– Я достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения, – огрызаюсь я.

– Я так ей и сказал, – бормочет он. Обхватив за талию, он притягивает меня к себе и заключает в объятия. Опускает голову, и я закрываю глаза в ожидании, желая… нуждаясь в том, чтобы быть ближе к нему.

Мы уже готовы снова поцеловаться, когда скрип двери заставляет нас отпрянуть друг от друга. Я уверена, что выражение лица с головой выдает меня Беатрисе, которая тенью маячит в дверном проеме.

– Я так и думала, что вы оба окажетесь здесь. Почему так темно?

Она включает потолочный светильник, и я моргаю из-за резкого перехода от темноты к свету, черные точки плавают перед глазами.

– Я занимаюсь распаковкой вещей, Бен решил мне помочь.

Я указываю на коробки, сложенные позади меня, и на одну, почти пустую, у моей кровати. Я знаю, что звучит это не очень-то убедительно.

– Да ладно, я тоже могу помочь, – машет рукой Беатриса. – Бен, будь любезен, принеси вина.

Бен послушно выбегает из комнаты, и я замечаю, что его рубашка вылезла из-под пояса джинсов. Уходя, он одаривает меня грустной улыбкой, и я не могу не улыбнуться в ответ.

Я ожидаю, что Беатриса начнет расспрашивать меня о Бене, скажет, что знает – мол, между нами что-то есть, – но она этого не делает. Вместо этого она подходит к маленькой продолговатой коробке, которую принесла сюда первой, – той самой, в которой лежат письма Люси. Коробка стоит поверх двух других, более объемных, и когда Беатриса берет ее в руки, я задерживаю дыхание, молча желая, чтобы она оставила эту коробку в покое. «Разве ты не знаешь, как это ценно?» – хочется воскликнуть мне. Но Беатриса похожа на сороку, нашедшую новую блестящую безделушку. Она поворачивается ко мне на пятках, коробка лежит на ее вытянутых руках – словно подношение, жертвенный агнец.

– Она повреждена, – невинным тоном сообщает Беатриса, и тут я замечаю, что коробка смята, а коричневый скотч, скрепляющий две половинки крышки, разошелся, так что верхняя часть зияет широкой щелью, обнажая цветные конверты под ней. Нахмурившись, я забираю у Беатрисы коробку.

– Пойду посмотрю, куда пропал Бен с вином, – заявляет она, проходя мимо меня, и я ничего не могу прочесть по ее лицу. Когда она уходит, я опускаюсь на свой провисший матрас, коробка лежит у меня на коленях. Откинув картонную крышку, я достаю пачку конвертов пастельного цвета, перетянутую резинкой, и бездумно перебираю их. Затем, с зарождающейся в душе искрой осознания и ужаса, я снова пролистываю конверты, тщательно пересчитывая. Я знаю, что их должно быть двадцать семь, но, хотя я перебираю их пять раз, с каждым разом все более отчаянно и внимательно, я могу насчитать только двадцать шесть. Одного письма не хватает. Сердце колотится в груди, желчь подступает к горлу. Пропало одно из моих драгоценных писем, единственное, что у меня осталось от сестры-близнеца… единственный способ услышать ее голос. Оно пропало, и я знаю, что взять его могла только Беатриса.

Лазанья, съеденная за ужином, болезненно ворочается в моем желудке. Почему она так поступила со мной?

Я вспоминаю, как Беатриса вела себя в саду на вечеринке у Монти, ее невозмутимое спокойствие, когда она увидела меня с Беном, то, как смотрела на нас за столом сегодня во время ужина… и вдруг с болью понимаю, почему она могла так поступить.

Беатриса подозревает, что я люблю Бена, и это ее способ наказать меня.

Я сгибаюсь пополам, пытаясь сделать глубокий вдох, грудь давит, голова кружится, и я не слышу, как Беатриса возвращается в комнату, пока она не останавливается надо мной с бокалами красного вина в руках.

– Ты в порядке? – спрашивает она, протягивая мне один из бокалов, который я беру и ставлю на комод рядом с собой. У нее под мышкой что-то зажато – что-то из цветной бумаги. Похоже, Беатриса замечает ошеломление, которое наверняка отражается на моем лице, и прослеживает за тем, куда я смотрю.

– А, кажется, это принадлежит тебе, на конверте написано твое имя. Я нашла его на лестнице. Наверное, он выпал из коробки, когда я несла ее наверх. – Она безмятежно улыбается мне, доставая письмо Люси из-под мышки, и я беру его дрожащей рукой, смятение затуманивает мои мысли. Неужели я не заметила бы пастельно-розовый конверт на фоне кремового камня? Я уже столько раз поднималась и спускалась по этой лестнице с тех пор, как Беатриса отнесла коробку с письмами в комнату.

– Поднимайся, – бодро говорит она, словно не замечая моих страданий, – давай распакуем пару-тройку коробок. Боюсь, Бен не сможет нам в этом помочь. К нему заглянул Монти и позвал выпить.

«Почему это меня не удивляет?»

Я кладу драгоценное письмо Люси обратно в пачку к остальным конвертам. А когда Беатриса поворачивается ко мне спиной и начинает разбирать мою одежду, беру коробку и, вытянувшись в струнку, засовываю ее на самый верх шкафа, подальше от любопытных глаз.