Когда поезд отъезжает от вокзала, я прислоняюсь головой к окну и наблюдаю, как за стеклом, покрытым дождевыми потеками, исчезают кирпичные здания города; акварель с размытой краской. Все изменилось, никто из тех, кто живет в этом доме, никогда не был тем, кем я его считала. «Даже ты, Бен. Даже ты». Я подавляю всхлип, делая глоток горького кофе, который мне удалось купить на вокзале, и радуюсь, что рядом со мной никто не сидит, вагон почти пуст. Похоже, мало кто хочет ехать до Ватерлоо в 17:13 в дождливую среду.

Моя куртка настолько пропиталась дождем, что влага проникла сквозь джемпер до задней части футболки. Я стягиваю куртку и бросаю на сиденье рядом с собой. Голова раскалывается, меня тошнит, я дрожу всем телом от холода и потрясения.

Когда я обнаружила тайник Бена, я не сразу поняла, что вижу и что это значит. Первой моей мыслью было, что Беатриса положила туда эти вещи, чтобы подставить Бена, разлучить нас, но в глубине души я знала – она не стала бы этого делать, даже если бы не хотела, чтобы мы были вместе. Она слишком сильно любит Бена, чтобы выставлять его плохим парнем. Я схватила письма и прижала их к груди, словно слова Люси могли проникнуть в мое сердце, и испытала невероятное облегчение от того, что наконец вернула их. Но браслет я так и оставила лежать в углублении запасного колеса, не решаясь прикоснуться к нему, и опустила на место фальшпол, накрывавший его. Затем захлопнула багажник и бросилась в дом, в голове у меня все путалось. Я сразу же позвонила Ние, рыдая в трубку и почти неразборчиво выговаривая слова.

– Тебе нужно уехать из этого дома, Аби, и побыстрее, пока он не вернулся.

Сейчас я вздрагиваю, вспоминая ее слова. Она уговаривала меня уехать из Бата и остаться с ней. Я успела захватить свое ни разу не надеванное бордовое винтажное чайное платье, а также зеленое платье от Элис Темперли, которое я так и не успела вернуть Беатрисе, и все письма и фотографии Люси – вещи, которые мне слишком дороги, чтобы их оставлять. Я не ожидала увидеть Беатрису, когда выходила из дома, и только теперь я соображаю: я ведь так и не сказала ей о том, что нашла браслет и письма, а просто бормотала что-то о том, какой лжец ее брат. По ее честному, недоумевающему лицу я поняла: она понятия не имеет, о чем я говорю. Мне кажется, я уже достаточно хорошо ее знаю, чтобы уметь читать выражение ее лица и улавливать чувства, но, возможно, это не так. Я, очевидно, не очень хорошо разбираюсь в характерах; я влюбилась в Бена и думала, что Беатриса пытается меня терроризировать. Хороший близнец и плохой близнец. Могла ли я их перепутать?

Небо темнеет, и в вагоне зажигаются лампы. Они слишком яркие, от их света стук у меня в висках усиливается. Мне больно смотреть на них, поэтому я держу глаза плотно закрытыми, пытаясь вспомнить все, что произошло за несколько месяцев с момента моего переезда. В голове все путается, мне трудно выстроить что-либо связное. Но теперь я знаю со всей очевидностью: Бен заставил меня поверить, будто письма Люси забрала Беатриса, и сделала она это якобы потому, что считала, будто я украла ее браслет. И все это время он знал, что это неправда, ведь он сам спрятал то и другое в своей машине. Новая волна тошноты охватывает меня.

В какой-то момент я задремываю, а когда снова открываю глаза, вагон уже наполовину заполнен, и лысый мужчина в непромокаемой куртке North Face нависает над сиденьем рядом со мной, безмолвно требуя, чтобы я убрала куртку. Я кладу ее на колени, и сырость просачивается сквозь джинсы. Слишком темно, чтобы смотреть в окно, все, что я вижу, – это отражающиеся в стекле силуэты пассажиров и мое лицо, ее лицо; до ужаса бледное, глаза темные, затравленные.

Ния ждет меня на вокзале Ватерлоо у магазина WHSmith, как мы и договаривались; она нервно переступает с ноги на ногу, кутаясь в свою слишком большую темную куртку, и выглядит сейчас лет на двенадцать. Когда я пробираюсь сквозь толпу, до меня доходит, что я впервые вернулась в Лондон с тех пор, как меня выписали из психиатрической клиники более восемнадцати месяцев назад. При виде меня лицо Нии светлеет, она бросается ко мне, заключая в объятия.

– О, Аби, слава богу, – выдыхает она. Я всегда забываю, какая Ния миниатюрная, она едва достает мне до плеча. – Ты в порядке? Выглядишь неважно. – Она берет меня за руку и ведет ко входу в метро.

Я киваю, уверяя ее, что просто все еще в шоке, но мне трудно сориентироваться, когда вокруг люди, шум, запахи. Когда-то это была моя привычная жизнь, но сейчас она кажется мне совершенно чужой.

Хотя уже восьмой час вечера, в метро полно народу, и нам приходится стоять, пока поезд мчится по Северной линии, с ужасающей скоростью огибая повороты; в воздухе витают миазмы отсыревшей одежды и скверного дыхания, несмотря на открытое окно. Мое лицо находится слишком близко к подмышке какого-то незнакомца. Я изо всех сил стараюсь не поддаться панике и клаустрофобии, а Ния, чувствуя мой дискомфорт, болтает о своем рабочем дне, о презентации, которую она должна была провести, чтобы привлечь нового клиента. В конце концов поезд останавливается на станции «Ист-Финчли», и мы, спотыкаясь, выходим из вагона, но прежде чем я успеваю восстановить дыхание, толпа проносит нас по платформе, вверх по многочисленным ступенькам и извилистым коридорам, пока мы не выходим на улицу. Я вдыхаю свежий воздух, чувствуя на языке дождевые капли.

– До Мусвелл-Хилла отсюда минут пятнадцать пешком, так что давай сядем на автобус, – советует Ния, беря меня за руку и ведя к автобусной остановке.

Ремень сумки впивается мне в плечо, во рту пересохло, но я собираюсь с силами, чтобы залезть в автобус, а через пять минут выбраться из него и пройти по двум тенистым улицам до квартиры Нии. Эта квартира находится на верхнем этаже викторианского дома из красного кирпича.

– Здесь всего одна спальня, но у меня есть диван-кровать в гостиной, – говорит Ния, поворачивая ключ в двери подъезда. Это напоминает мне жилье, которое я снимала в Бате до того, как переехала к Беатрисе и Бену. В общем холле даже стоят два велосипеда, прислоненные к стене, а на придверном коврике разбросаны письма и рекламные листовки. Ния подбирает их и пролистывает, а затем засовывает в почтовый ящик квартиры, расположенной этажом ниже.

– Их никогда нет дома, – объясняет она мне.

Я поднимаюсь вслед за ней по двум лестничным пролетам на верхний этаж. Квартира у нее маленькая и уютная, с гостиной, которая выходит прямо на кухню открытой планировки, разделенную чем-то вроде барной стойки. Я бросаю сумку и без сил опускаюсь на коричневый диван с полотняной обивкой, пока Ния ставит чайник. Она забирает мою сумку в свою спальню и говорит, что сегодня я могу спать в ее постели. Мне хочется плакать от благодарности.

– Вот, – она протягивает мне кружку чая и садится рядом на диван. – Ты выглядишь совсем измотанной.

– Спасибо, Ния, – шепчу я. В горле начинает саднить. Я делаю глоток и откидываю голову на спинку дивана. – Как тебе живется в Северном Лондоне?

– Все хорошо, – улыбается она, держа в руках свою кружку. – Хотя я скучаю по тебе. Я скучаю по прежним временам в Бэлеме. Здесь чудесно, но…

Окончание фразы повисает в воздухе, и я понимаю – возможно, впервые, – что ее жизнь тоже радикально изменилась после смерти Люси.

Я окидываю взглядом гостиную: стены, отделанные плитами ДСП магнолиевого цвета, неяркие занавески на окне, кухонные шкафчики с меламиновым покрытием, которые кто-то пытался покрасить в красный цвет, толстое кресло с разноцветным лоскутным пледом, который наверняка связала мама Нии, – и все это напоминает мне изрядно поношенный, но уютный домашний халат. Немного потрепанный, но удобный, теплый, настоящий. Это невероятно далеко от огромного пятиэтажного георгианского дома Беатрисы и Бена с его произведениями искусства, ценностями и вычурностью.

И пока дождь яростно стучит по крыше и дребезжит по стеклам в рассохшихся оконных рамах, я уютно устраиваюсь на старомодном диване, пью чай из выщербленной кружки вместе с Нией, моей старшей подругой, человеком, которому я безоговорочно доверяю, – и понимаю, где бы я предпочла находиться.

Бен пытался дозвониться до меня одиннадцать раз и оставил два голосовых сообщения. Я сижу на краю кровати Нии, прижав телефон к уху, и слушаю, как его знакомый голос с шотландским акцентом умоляет меня связаться с ним, что он беспокоится обо мне, что он может все объяснить, если только я позвоню ему. Мне так хочется ему поверить, но я не уверена, что он не продолжит врать и дальше. Как можно найти разумное объяснение тому, почему он спрятал мои письма и браслет Беатрисы в багажнике своей машины, а сам сидел и смотрел, как мы обвиняем друг друга? А как же все остальное? Птица, фотография, зловещие сообщения в «Фейсбуке», цветы?.. И эта женщина – Мораг. Она действительно его мать? И если да, то почему он сказал мне, что она умерла? При мысли обо всем этом, о лжи, о манипуляциях, я начинаю задыхаться.

Почти всю ночь я лежу без сна, слушая, как ветер сотрясает маленькое чердачное окошко, и разглядывая бурые края пятна на потолке, оставленного просочившейся сверху водой. Когда я все-таки засыпаю, мне снится Бен, который превращается в Беатрису, которая превращается в Люси. Проснувшись, чувствую себя еще более измученной, чем перед сном.

Наутро Ния стоит над сковородой, шкварчащей на конфорке. Она всегда вставала первой и была самой организованной из всех нас. Когда я вижу ее в привычной фланелевой пижаме и овчинных тапочках, в голове всплывают воспоминания о прошлом, о доме, который мы вместе снимали в Бэлеме. Я почти ожидаю, что Люси выйдет из ванной с озабоченным лицом, спеша найти ключи, телефон, свою огромную сумку и опаздывая, как обычно, к началу своего врачебного приема.

Ния поворачивается и видит, что я стою в дверях.

– Ты в порядке? – спрашивает она и ставит две тарелки с беконом и яичницей на барную стойку с мастерством официантки, приобретенным благодаря трем годам работы в кафе «У Сэма» в Кардиффе – она трудилась там, чтобы оплатить учебу в университете. – Я знаю, что у тебя, наверное, нет аппетита, но постарайся что-нибудь съесть, – просит она, пересаживаясь на одну из барных табуреток с кожаной обивкой. – Ты выглядишь совсем худой.

Мне не хватало ее прямоты. Ния всегда высказывает то, что видит, без всяких психологических уловок, когда говорят одно, а подразумевают другое. Пожалуй, впервые я понимаю, как легко жить с ней рядом и насколько само собой разумеющимся я это считала раньше.

– Разве ты не должна быть на работе?

Ее щеки розовеют, и она выглядит пристыженной.

– Я отпросилась по болезни. Не хотела оставлять тебя одну. У тебя был шок.

– Ния, ты не должна была этого делать. Но спасибо. – Я сажусь рядом с ней и, ради ее спокойствия, пытаюсь съесть хоть кусочек яичницы, хотя сейчас вся еда для меня имеет вкус резины. – Бен все время пытается мне позвонить, – говорю я, накладывая еду в тарелку.

– Что ты собираешься делать? – Ее карие глаза полны беспокойства.

Я вздыхаю и откладываю нож и вилку. Я почти не притронулась к еде, но Ния старательно делает вид, будто ничего не замечает.

– Честно говоря, я никак не могу разобраться во всем этом.

– Представляю, – отзывается она, делая глоток кофе.

– Зачем ему все это? Зачем ему прятать письма, браслет? Значит ли это, что он отправил и цветы? О боже, Ния… – Мое сердце начинает учащенно колотиться. – А кто такая Мораг? Как она может быть мамой Бена?

Ния качает головой.

– Я тоже этого не понимаю.

– Я была такой идиоткой. Я переехала к ним, когда едва их знала, втянулась в их жизнь, влюбилась…

– Ты была уязвима, и они воспользовались этим, – возражает она, гневно сощурив глаза. – Меня это чертовски злит. – Она опускает кружку и задумчиво смотрит на меня. – Знаешь, я не могу отделаться от мысли, что Бен, должно быть, социопат. Может, он получает удовольствие от того, что запугивает уязвимых женщин?

Неужели я действительно настолько ошиблась в Бене? Заботливый, надежный, веселый, сексуальный. Как он может быть социопатом? Я не могу поверить, что он мог так поступить со мной. Образ Бена, сложившийся у меня в голове, меняется, превращаясь во что-то совершенно иное, но я не могу поверить в этого нового, искаженного Бена.

– Неужели я допустила ужасную ошибку, Ния? Должно же быть объяснение всем этим вещам в его багажнике… – Я отодвигаю тарелку, мой желудок стягивается в узел.

– Аби, – произносит она предостерегающим тоном. – Какая тут может быть ошибка?

– Может, кто-то другой положил туда эти вещи, чтобы настроить меня против него? В доме есть и другие люди. Например, Кэсс… Я нашла странную фотографию, где совмещены два лица – мое и Беатрисы… Думаю, она влюблена в Беатрису.

– Если это так, то она точно не захочет разлучать вас с Беном, тебе не кажется?

– Может, она замечает, как Беатриса расстроена из-за того, что Бен съезжает, чтобы быть со мной, и хочет помешать этому, пытаясь таким образом разлучить нас? – Я вскакиваю с табурета и начинаю вышагивать по комнате, надежда придает мне новые силы. – Звучит правдоподобно, не так ли?

Ния пожимает плечами, накладывая себе завтрак.

– Не особенно правдоподобно, – бурчит она, уплетая яичницу. – Во-первых, твои письма исчезли несколько месяцев назад, как и браслет. Зачем ей понадобилось похищать их настолько давно? Не могла же она тогда предположить, что Бен решит уехать вместе с тобой?

Надежда покидает меня.

– И еще, – неумолимо продолжает Ния, точно не понимая, что каждое ее слово пронзает мне сердце, – что это за история с его матерью? Он явно лжет тебе об этом. Вчера он сел с ними в машину, помнишь?

Я хватаюсь за грудь.

– Что, если они его похитили?

– Аби! – Она гневно смотрит на меня. – Он сел в машину добровольно. Ты видела это своими глазами.

Я закрываю лицо руками и, застонав, опускаюсь на диван.

– Должно быть, он действительно социопат, ведь знаешь что? – Я поднимаю голову и смотрю на нее. – Я думала, что он любит меня. Особенно в последнее время, когда он сказал мне, что мы должны снять собственное жилье. Уехать из этого дома. Он был готов бросить Беатрису, свою деспотичную сестру-близнеца, ради меня.

Ния молчит, поглощая остатки бекона, но я вижу, как щелкают шестеренки в ее мозгу – слишком хорошо я ее знаю. Доев, она аккуратно кладет нож и вилку на тарелку, подходит и садится рядом со мной на диван, протягивая мне мою кружку с кофе. Я делаю глоток, но кофе почти совсем остыл.

– Я знаю, что у близнецов особая связь. Но не слишком ли странно, что они до сих пор живут вместе, когда им уже за тридцать?

Я хмурюсь и наклоняюсь, чтобы поставить кружку на чистый ковер.

– Я жила вместе с Люси.

– Да, – соглашается она. – Но вы были одного пола, вы были лучшими подругами.

– Полагаю, они тоже лучшие друзья.

– Мне кажется, у них странные отношения.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Она так сильно к нему привязана. Как будто… – Ния качает головой.

– Что такое, Ния? Что ты пытаешься мне сказать?

Она встряхивает головой.

– Не обращай на мои рассуждения внимания… Я единственный ребенок, я не понимаю, каково это – иметь брата или сестру, не говоря уже о близнеце.

– Ты думаешь, у нее есть какая-то власть над ним? – Конечно, я и раньше об этом думала, особенно после встречи с Джоди.

Ния кивает, хотя я не совсем уверена, что она хотела сказать именно это.

Пока Ния принимает душ, я не удерживаюсь от искушения проверить свой телефон. Еще три пропущенных звонка от Бена и еще одно сообщение, в котором он умоляет меня позвонить ему. Мои дрожащие пальцы зависают над строчкой с его именем, нотки отчаяния в его голосе терзают меня. Одно нажатие на сенсорный экран, и я смогу поговорить с ним, он даст мне простое объяснение всему случившемуся, и я получу возможность вернуться домой, и мы продолжим жить вместе. Я колеблюсь и, не удержавшись, нажимаю на его имя. Едва раздается первый гудок, как Бен отвечает. Он в панике, тяжело дыша, спрашивает:

– Аби? Аби?! Это ты?

– Да… – тихо отвечаю я, прикрыв глаза от знакомого звучания его голоса.

– Слава богу, я так волновался! Беатриса тоже. Она сказала, что у нее создалось впечатление, будто у тебя нервный срыв. Где ты?

«Нервный срыв». Внезапно я осознаю́, что он собирается сказать, какое оправдание использует. «Так легко все объяснить, обвинив меня, да, Бен? Во всем всегда виновата я, мое воображение, мой безумный, искаженный, параноидальный мозг. Не в этот раз, Бен. Ты больше никогда не сможешь использовать это оправдание, когда речь идет обо мне».

– Аби? Аби? Ты еще на связи?

Я вешаю трубку.