Напряжение, возникшее во время моего дня рождения, каким-то образом рассеивается, и остаток августа проходит достаточно мирно. Ния звонит мне почти каждый день, уговаривая приехать в Лондон и пожить с ней, но я говорю ей, что не могу уехать отсюда. По крайней мере, пока, и уж точно не могу уехать без Бена.

Я не хочу допустить, чтобы Беатриса победила.

Беатриса сидит в своей студии, вставляя камни в серебряные кольца или ожерелья; Бен заключает короткий контракт с крупной технической фирмой в районе автомагистрали M4, а я получаю все больше и больше заказов от Миранды. В тех случаях, когда мы все дома, мы проводим вечера вместе, поедая домашние пироги или запеканки, приготовленные Евой, и выпивая бутылку-другую вина. Иногда Беатриса устраивает импровизированную вечеринку, и я не удивляюсь, когда в один прекрасный день она торжественно заявляет, что они с Ниаллом начали встречаться. Она, похоже, рада этому и выглядит почти так же, как тогда, когда мы только познакомились. Если она и замечает, что я каждую ночь тайком пробираюсь в комнату Бена, то никак это не комментирует – как будто ее больше не интересует, не волнует, чем мы двое занимаемся. На первый взгляд может показаться, что мы прекрасно ладим, но я не доверяю ей полностью. Я все еще настороже, все еще жду ее следующего шага.

Не успеваю я оглянуться, как проходит пара недель с моего дня рождения. Кажется, мы трое нашли способ наладить отношения, и у меня появилось чуть больше надежды на что-то хорошее. Я говорю это Бену в одно из воскресений, когда мы гуляем по ландшафтным садам Прайор-парка. Солнце уже стоит высоко, небо бледно-голубое. Бен берет меня за руку, пока мы идем по мосту Палладиан, и показывает мне имена, даты, послания от влюбленных и друзей, выцарапанные на колоннах из батского камня, восхищаясь надписями, сделанными более ста лет назад.

– Я рад, – говорит он. – Мне важно, чтобы две мои любимые девушки ладили друг с другом.

И я чувствую, как во мне вспыхивает ревность. Я знаю, что не могу заполучить его целиком для себя одной; в конце концов, кому, как не мне, понимать их связь с Беатрисой? Но иногда их отношения еще острее напоминают мне о том, что я потеряла. Мы идем молча, погруженные в раздумья, наши тени простираются перед нами удлиненными силуэтами наших тел, и я пытаюсь понять, что происходит у Бена в голове: время от времени он напоминает телевизор, который внезапно выключили, так что я больше не могу видеть, о чем он думает.

Когда мы сворачиваем с моста в сторону озера, он говорит:

– Мой контракт подошел к концу, но другая компания предложила мне работу в Шотландии. Деньги хорошие, я не могу отказаться.

Напротив нас мамаша возится с кричащим малышом, пытаясь взвалить его на плечо и утащить в сторону кафе, обещая купить пирожное. Я сочувственно улыбаюсь ей.

– Надолго?

– Контракт на неделю, возможно, на две.

Я не могу смириться с мыслью о том, что мне придется так долго быть вдали от него; он – якорь моей лодки, и я боюсь, что без него уплыву в море, потеряв направление.

– Тебе обязательно брать этот контракт? – спрашиваю я. – А как же трастовый фонд?..

Бен напрягается. Я оскорбила его, задела мужскую гордость.

– Я из трудовой семьи. Мне кажется неправильным не зарабатывать самому, – огрызается он.

Я вспоминаю, как Ева рассказывала мне о его богатых бабушке и дедушке, об их огромном доме на окраине Эдинбурга. По-моему, это не очень похоже на трудовую семью. Но я прикусываю язык, поскольку понимаю, что он хотел бы сам зарабатывать на жизнь, а не полагаться на семейное наследство. С тех пор как я начала работать, я отдаю Беатрисе деньги за квартиру, несмотря на ее протесты. Мне кажется неправильным не платить за жилье. Я знаю, что чувствует Бен.

К этому моменту мы добираемся до кафе – точнее, до домика поблизости от озера, с деревянными столиками перед ним. Столики в основном заняты молодыми семьями; дети бегают с мороженым, наслаждаясь последними отголосками лета. Нам удается найти свободный столик, полускрытый слишком разросшимся кустарником, с видом на озеро. Я присаживаюсь на скамью, а Бен идет в домик, чтобы купить нам кофе.

Он возвращается, неся два картонных стаканчика с пластиковыми крышками, и протягивает один из них мне, одновременно перекидывая свои длинные ноги через скамейку напротив. Поверх его плеча я наблюдаю, как стая чаек пикирует на озеро в поисках еды и спугивает с воды пару уток.

– У тебя все будет хорошо, когда ты останешься в доме с Беатрисой и остальными? Без меня? – спрашивает он. Мне приятно, что он беспокоится обо мне.

– Кажется, все наладилось, и я снова неплохо общаюсь с Беатрисой. Это делает жизнь намного проще. – Он кивает и отпивает глоток кофе. – Все эти странные вещи, которые происходили тогда, Бен… Это было ужасно, я как будто утратила контроль над реальностью.

– Могу себе представить.

Я встряхиваю головой, пытаясь прогнать ненужные воспоминания. «Все это в прошлом, – напоминаю я себе, – мне нужно забыть об этом».

Десять дней Бен проводит в Шотландии, а я слоняюсь по дому, неприкаянная, словно дух, которому некого преследовать. Больше всего я скучаю по нему по ночам, поэтому сплю в его постели, вдыхая его запах, задержавшийся на простынях, и представляя, что он здесь, со мной.

В пятницу, когда Бен должен вернуться домой, я сижу за кухонным столом с ноутбуком. Пэм у раковины моет кисти; ее волосы из черных стали кроваво-оранжевыми – окрашивание в домашних условиях явно не удалось, хотя сама Пэм уверяет, что она «уже с ними сроднилась». Она одета в мешковатый комбинезон, забрызганный краской, и болтает без умолку, абсолютно не замечая, что я пытаюсь написать статью, которую обещала Миранде. Я захожу в «Фейсбук» [15] – непрерывная болтовня Пэм отвлекает меня от работы, и я знаю, что не сумею ничего сделать, пока она в помещении. По привычке я заглядываю на страницу Люси в «Фейсбуке», которую до сих пор держу открытой: я не решаюсь связаться с техподдержкой, чтобы удалить ее. Я утешаюсь, рассматривая старые посты на ее странице, фотографии, которые она загрузила, пока была жива, забавные сообщения на ее стене, которые мы отправляли друг другу. На фотографии в профиле, сделанной на какой-то вечеринке, мы запечатлены вдвоем: бессмысленно улыбаемся, волосы влажные от пота, позади нас, немного не в фокусе, танцует толпа людей. Я улыбаюсь, вспоминая, как Ния сделала этот снимок на открытии нового клуба в Ковент-Гардене. На лбах у нас блестят капельки пота, волосы откинуты назад, губы не накрашены, и даже мне приходится внимательно присмотреться к фото, чтобы вспомнить, кто из этих улыбающихся, радостных девушек – я.

Письма в коробке наверху – единственное, что у меня осталось от Люси. Да, я могу зайти на ее страницу в «Фейсбуке», прокрутить видео, сохраненное у меня, но именно письма значат больше всего, потому что в них она вкладывала свои мысли и чувства. Когда я читаю их, то слышу ее голос, представляю, что она говорит со мной. Письма были чем-то общим, чем-то личным, предназначенным только для нас двоих, а не для трехсот ее контактов в «Фейсбуке». И когда я думаю о том, что три из этих драгоценных писем Беатриса забрала и спрятала неведомо где, во мне вспыхивает такой сильный гнев, что мне требуется время, дабы успокоиться и обрести самообладание. Я не тороплюсь – но я верну эти письма.

Пэм продолжает болтать, но ее слова пролетают мимо моего слуха. В ленте событий на странице Люси появилось что-то новое, ее статус изменился. Мое сердце начинает бешено колотиться, и я быстро моргаю, пытаясь убедиться, что прочитала все правильно. Но ошибки нет. Слова плывут перед глазами, и у меня начинает кружиться голова.

«Меня решили заменить». Мои пальцы дрожат, нависая над клавиатурой. По дате я вижу, что это было написано вчера. У меня пересыхает во рту. Неужели ее учетную запись взломали? Может быть, это сделал какой-то идиот, но зачем писать такое? Что это значит?

– Ты в порядке, милая? – спрашивает Пэм, заметив потрясение на моем лице.

Я не могу заставить себя сказать ей о случившемся, потому что, как бы я ни любила Пэм, как бы ни ценила ее ободряющее присутствие, ее уверенность – даже если не брать в расчет то, что она изрядно зациклена на себе, – я сомневаюсь, что она меня поймет. Когда я получила в свой день рождения те цветы, она выглядела невозмутимой, почти равнодушной, уверяя меня, что этому, вероятно, есть логическое объяснение. Как будто оно может существовать!

Поэтому я изображаю на лице неестественную улыбку и говорю, что со мной все в порядке, и она, похоже, верит этому, поскольку собирает свои кисти и, напевая, поднимается по лестнице.

«Зачем ты это написала, Люси?» – думаю я, прежде чем успеваю спохватиться, – и слезы застилают мне глаза, когда до меня доходит, что, конечно же, Люси этого не писала. Да и как она могла написать? «Она же мертва. Она мертва, черт возьми!» Я делаю глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться на процессе дыхания. Потом захлопываю крышку своего «Макбука», говоря себе, что это ошибка, что это ничего не значит. И нет ничего страшного, жуткого, тошнотворного в том, что это сообщение появилось на стене моей сестры спустя почти два года после ее смерти.

Когда я проверяю сообщение позже, оно исчезает, и я начинаю сомневаться, было ли оно вообще.

Когда маленький «Фиат» Бена наконец сворачивает на нашу улицу, уже темно. Я наблюдаю из окна своей спальни, как он подъезжает к дому. Я бегу вниз по лестнице и открываю входную дверь, когда он ступает на дорожку. На нем темно-зеленая вельветовая куртка, которую я раньше не видела, и шерстяная шапка, скрывающая волосы. Хотя сейчас только конец августа, погода заметно ухудшилась, так что кажется, будто наступила осень. Я безумно скучала по Бену. Я бросаюсь к нему, но что-то в его поведении заставляет меня замешкаться у кованых ворот. Он выглядит усталым, загар, приобретенный за лето, потускнел, плечи ссутулились. Я окликаю его, и он поднимает взгляд; при виде меня он улыбается, и эта улыбка преображает его лицо. Я открываю ворота и бросаюсь в его объятия, а он роняет свой чемодан на тротуар и обнимает меня обеими руками.

– Я скучал по тебе, – говорит он мне в волосы, крепко прижимая меня к себе. – Это были ужасные дни.

Я сочувственно киваю, вспоминая его поздние вечерние звонки с жалобами на босса, на непомерно долгие часы работы на «шарашкину контору», в которой ему пришлось трудиться.

Он подхватывает свой чемодан, и мы идем в дом.

– Где Би? – спрашивает он. – Как дела у вас обеих?

Я заверяю его, что у Беатрисы все отлично, что последние десять дней мы вчетвером прекрасно ладили друг с другом. И хотя Кэсс все еще остается для меня загадкой, я уже привыкла к ее незаметности, к тому, что она шныряет по дому тихо, словно кошка; похоже, единственный человек, с которым ей комфортно, – это Беатриса. Когда мы идем на кухню, Бен спрашивает меня, часто ли я вижу Ниалла, и по его напускной беззаботности я понимаю, что он пытается подавить в себе чувство ревности – его беспокоит мысль о том, что он больше не единственный мужчина в жизни сестры.

Разогревая на ужин куриную запеканку, приготовленную Евой, я говорю ему, что Беатрисы нет дома, она ушла с Ниаллом в какую-то картинную галерею. Лицо его застывает, но я делаю вид, будто ничего не замечаю, – мне не нравятся мои собственные эмоции по этому поводу. Я ставлю перед Беном тарелку с едой и иду в кладовку за бутылкой вина.

– Что-то мне подсказывает, что тебе это нужно, – говорю я, наполняя его бокал «Шабли». Он благодарно улыбается, глаза у него тусклые от усталости. Я выдвигаю стул напротив него и тоже наливаю себе бокал. Меня так и тянет рассказать Бену о загадочном сообщении на странице Люси в «Фейсбуке», но он выглядит таким усталым, таким измученным, что я не могу заставить себя досаждать ему подобными рассказами.

Позже, когда мы поднимаемся в его спальню, я подхожу к музыкальной системе Bang and Olufsen и уже собираюсь включить ее, как Бен окликает меня, заставляя вздрогнуть.

– Не трогай это! – рявкает он, подходя ко мне и отталкивая мою руку. – Она дорогая.

Мне становится обидно, но я напоминаю себе, что он проделал долгий путь, провел напряженные десять дней на ненавистной ему работе. Он просто устал, расстроен. Уже давно выяснилось, что он немного педантичен в некоторых вещах; он терпеть не может, когда я стираю или глажу его драгоценные дизайнерские рубашки или прикасаюсь к его дорогой технике. И это нормально. Это одна из его причуд. Это ничего не значит. Поэтому я отхожу и ложусь в постель. Когда он присоединяется ко мне, я начинаю стягивать с него трусы-боксеры.

– Не сегодня, Аби, – просит он, перемещаясь на другую сторону матраса. – Я сейчас совсем не о том думаю. Мне нужно поспать.

Он поворачивается так, что мне остается лишь смотреть на его спину, на родинку в форме четырехлистного клевера на правом плече, и от его слов меня пробирает холод.

На следующее утро я оставляю Бена спящим и отправляюсь на автобусе в город.

День выдался холодным, небо – ярко-голубое, едва ли не фиолетовое, а облака проносятся по нему слишком быстро, что предвещает дождь. Выйдя на автовокзале Бат-Спа и направившись в сторону Милсом-стрит, я поплотнее закутываю шею шифоновым шарфом. Я видела в магазине пару ботинок, которые хочу примерить; теперь, когда зарабатываю больше денег, я могу позволить себе их купить. Я иду с опущенной головой, сунув руки в карманы куртки, думая о Бене и о том, что может его беспокоить, и не замечаю направляющуюся мне навстречу женщину, пока почти не сталкиваюсь с ней.

– Извините, – говорю я, поднимая глаза. Передо мной стоит Джоди, одетая в пуховик и серые узкие джинсы, на ее обычно угрюмом лице играет улыбка. – Джоди, как дела?

На спине у нее кожаный рюкзак, похожий на большого жука.

Она смотрит на меня, и я вижу, что она пытается понять, откуда меня знает, а потом ее глаза вспыхивают, когда ее наконец осеняет, кто я такая.

– Аби, верно? Ну и как тебе живется с чокнутыми близнецами?

Меня раздражает ее неблагодарность.

– Они не чокнутые.

Она смеется, но смех ее звучит тускло, неискренне. Какая-то женщина пытается обойти нас по узкому тротуару и недовольно хмыкает. Я извиняюсь и отхожу в сторону, Джоди следует моему примеру. Слабые брызги дождя осыпают мою щеку. Несмотря на то что Джоди не вызывает у меня теплых чувств, я спрашиваю, нет ли у нее времени на то, чтобы посидеть за чашечкой кофе – я хотела бы задать ей несколько вопросов. Джоди обдумывает мое предложение, и я вижу, как она прикидывает варианты. С одной стороны, она не прочь посплетничать о «чокнутых близнецах», как она их называет, но с другой – опасается ввязываться в это, сказать что-то, что может до них дойти. В конце концов она соглашается, и мы отправляемся в кофейню неподалеку от римских бань.

Мы занимаем единственный свободный столик наверху и с облегчением опускаемся на стулья. Джоди снимает рюкзак и сбрасывает с плеч свою дутую, как на эмблеме шин «Мишлен», куртку, повесив ее на спинку стула. Дождь уже яростно лупит по окнам, кафе переполнено, и от дыхания посетителей и пара, поднимающегося над кружками с горячими напитками, на стеклах выступает конденсат.

– Кажется, в Бате всегда идет дождь, – отмечает Джоди, наблюдая за ливнем. – В любом случае, – она делает глоток своего карамельного латте и ругается, что он слишком горячий, – о чем ты хотела со мной поговорить?

– Слушай, – начинаю я, заговорщически подавшись вперед, – помнишь, что ты мне сказала в тот день в своей спальне? Ты предупредила меня, чтобы я поостереглась.

Она пожимает плечами.

– Да. И что?

– Что ты имела в виду?

Она щурит голубые глаза.

– Зачем ты хочешь это знать? Что-то случилось?

– Ты ведь все еще дружишь с Кэсс, верно?

– Да, – неуверенно отвечает она. – К чему все это?

– Но разругалась с Беатрисой? – продолжаю я, игнорируя ее вопрос.

Она вздыхает, и в этот момент кажется мне совсем юной; ей не больше двадцати.

– Когда все впервые встречают Беатрису, то попадают под ее чары. Она красивая, веселая, талантливая, умная. – Такие слова можно было бы сказать и о Люси. Я ободряюще киваю, чувствуя, что она хочет добавить что-то еще. Я права. – Но она подбирает людей, а потом бросает, когда они ей надоедают. Разве ты еще не поняла этого?

Я чувствую в ней невысказанную обиду на то, что ее выставили вон.

– Я не уверена, так ли это, – признаю́сь я. – Мои чувства к Беатрисе очень сложны.

– Ты влюблена в нее?

От потрясения я чуть не выплевываю свой кофе.

– Конечно нет! Почему ты так считаешь?

– О, все влюбляются в Беатрису. Кэсс просто сражена наповал.

– Кэсс?

– Она без ума от Би, следует за ней повсюду, не желает слышать о ней ни одного плохого слова.

Теперь все становится понятно. Как я могла быть настолько слепа?

Джоди шумно отхлебывает кофе. На ней мешковатая черная футболка с названием неизвестной мне группы, и, глядя на нее поверх стола, я думаю, что Джоди вечно морщится, как будто она все время чем-то недовольна, даже когда улыбается.

– Я рассорилась с Кэсс, когда уезжала. Но теперь мы снова общаемся. Она ничего не может с собой поделать, верно?

– Ты думаешь, Беатриса отвечает ей взаимностью?

– Некоторое время назад между ними что-то было. Они думали, будто никто не знает, но я догадалась.

Что-то подсказывает мне, что от Джоди мало что можно утаить. Я чувствую прилив… чего? Волнения? Сожаления?

– Но Беатриса все испортила. Она сказала Кэсс, что какой-то парень разбил ей сердце, когда она училась в университете, и она так и не смогла с этим смириться. И то, как она ведет себя с Беном, так по-собственнически… это странно.

– Что ты имеешь в виду? – Я все еще пытаюсь переварить новую информацию.

– Да ладно, – усмехается она. – Я не знаю, что именно там происходит, но что-то не совсем нормальное. Она имеет на него влияние, это я точно знаю.

Я выпрямляюсь в ожидании дальнейших откровений. Мне хочется рассказать Джоди о том, что происходило с момента моего переезда, – и я считаю, что за всем этим, скорее всего, стоит Беатриса. И все это прекратилось, когда она стала встречаться с Ниаллом – до вчерашнего дня. Но я держу рот на замке. Я не верю, что Джоди не проболтается Кэсс.

– Почему ты так думаешь?

И тогда она рассказывает мне.

За пару недель до отъезда из дома Джоди услышала их разговор – «Я не подслушивала», – настаивает она, хотя я подозреваю, что, скорее всего, так оно и было. Она спускалась по лестнице, когда услышала громкие голоса, доносившиеся из гостиной. Бен был взволнован, она слышала, как тот расхаживает по комнате. Беатриса лежала, растянувшись на диване. Через полуоткрытую дверь были видны ее голые ноги, скрещенные в коленях, и руки, сжимающие бокал с вином. Бен кричал на нее, говорил, что никто никогда не должен узнать, что она обязана дать слово ничего не говорить «ей».

– Я понятия не имею, кто такая эта «она». Он намекал на какое-то преступление, на что-то из их прошлого. Я так испугалась – Бен был вне себя от беспокойства. А Беатриса… Она просто посмеивалась, практически дразня его, как будто ей нравилось, что у них есть общий секрет. У меня сложилось впечатление, будто Бен гораздо больше, чем она, волновался о том, что это выйдет наружу. – Джоди делает паузу, дабы убедиться, что мое внимание приковано к ней. Да, я слушаю ее в оба уха. – Но самое странное: я уверена, что он называл ее Маргаритой. Если бы я не узнала ее голос, не увидела ноги и татуировку на лодыжке, я бы решила, что он говорит с кем-то другим.

– Маргарита? – Я хмурюсь, стараясь вспомнить. – Так звали их мать.

Джоди пожимает плечами:

– Не знаю. В любом случае я, должно быть, наделала шума на лестнице, потому что Бен распахнул дверь и застал меня за подслушиванием, и у него было такое лицо… – Она театрально содрогается. – Он был в ярости. Орал на меня, настаивая, чтобы я созналась, что именно успела подслушать. И не поверил, когда я изображала невинность. После этого Беатриса сделала все, чтобы мне было тяжело остаться в доме.

– Каким образом?

– О, я полагаю, ты уже испытала на себе ее манеру обдавать тебя холодом на пустом месте. Думаю, ты представляешь, каково это.

Я натянуто улыбаюсь, внезапно чувствуя родство с Джоди, потому что она права: я точно знаю, каково это.

Когда я возвращаюсь, дом пуст. Я бегу в свою комнату, включаю ноутбук, вхожу в «Фейсбук» и сразу перехожу на страницу Люси.

На ее странице нет новых записей, но есть ссылка на фотографию. Я нажимаю на нее и замираю, когда на экране, заполняя его, появляется изображение. Это черно-белый снимок Беатрисы по пояс, на котором на ней нет ничего, кроме украшений ее собственной работы. Фотография, которую Кэсс сделала для сайта. Я вспоминаю вчерашние слова: «Меня решили заменить». Раньше я не понимала, что это значит, но теперь, глядя на фотографию, понимаю. Я с облегчением смеюсь. Я не сошла с ума. Моя болезнь не вернулась. Кто-то постоянно играл со мной с тех самых пор, как я переехала сюда. Теперь я знаю кто. Это всегда тот, кто ведет себя тише мыши.