Джози не терпелось повидать девочек, поселившихся у Альфа и Нэн, но сперва она хотела дать им время освоиться на новом месте. Джози выждала неделю и уже собиралась отправиться к Бэджерам, когда на пороге дома появилась Лотти.

– К вам посетитель, – объявила Кэтлин, бросив на Джози укоризненный взгляд.

Сердце учащенно забилось: неужели Майк? Джози устремилась в холл. Однако вместо летчика обнаружила свою юную приятельницу, которая нерешительно топталась возле входной двери.

– Лотти, дорогая, здравствуй! – воскликнула Джози. – Да ты совсем замерзла. Идем, выпьешь чаю и согреешься.

Она провела Лотти на кухню. Девочка встревоженно озиралась по сторонам.

– Мне, наверное, следовало зайти с черного входа. Простите, я не сообразила.

– Ничего, все в порядке. Снимай пальто и садись, – успокоила ее Джози. – Это Лотти, – добавила она, оборачиваясь к Кэтлин. – Лотти живет в деревне у Бэджеров.

– Рада познакомиться, – кивнула девочка.

Услышав акцент, Кэтлин удивилась.

– Ты иностранка?

– Я из Германии, – сказала Лотти. – А еще я еврейка.

– Перед началом войны родители отправили Лотти в Англию, полагая, что здесь их дочь будет в безопасности, – пояснила Джози. – Она жила в Лондоне в одной богатой семье, но там с ней плохо обращались. Надеюсь, у Альфа и Нэн ты лучше себя чувствуешь?

– О да, – улыбнулась Лотти, – они очень добрые. Миссис Бэджер говорит, что меня нужно хорошенько кормить, потому что я худющая. У них много вкусной еды: яйца от собственных кур, а еще они держат свинью, а в огороде полно овощей. Миссис Бэджер замечательно готовит.

– Я рада. А как там на чердаке? Не мерзнешь?

– Нет, там неплохо. Они устроили меня над самой кухней, так что от печки идет тепло. Девочки предложили перебраться к ним в комнату. Малышка Дороти все равно забирается в постель к Шейле – боится спать одна, – поэтому вторая кровать свободна. Но я решила, мне лучше иметь свой уголок, особенно когда нужно делать домашнее задание.

– Значит, они устроили тебя в школу? – обрадовалась Джози.

– Да, – Лотти расплылась в улыбке. – Та леди, которая привезла нас сюда, договорилась, чтобы мы посещали занятия. Девочки ходят в начальную школу в соседней деревне, а я учусь в старшей школе в Сполдинге. Путь, конечно, неблизкий, приходится ездить на автобусе. Но это очень хорошая школа.

– Итак, теперь все у тебя в порядке, – с облегчением вздохнула Джози.

Лотти пожала плечами.

– Хотелось бы верить. Но пока повторяется старая история: как только девчонки в школе слышат мой акцент и узнают, что я немка, сразу начинают относиться ко мне с подозрением. Но я все же надеюсь завести подруг и показать учителям, на что способна.

– У тебя непременно получится, – заверила ее Джози.

Лотти робко подняла на нее глаза.

– Я пришла попросить вас об одной услуге, миссис Бэнкс. Я встретила мужчину…

– Что?! – воскликнула Джози. – Ты еще слишком молода для таких вещей!

– Да нет, ничего такого, – поспешила заверить ее девочка. – Это уважаемый человек, с хорошей репутацией. Он врач-окулист в больнице Питерборо. В мой первый школьный день, когда я поехала в Сполдинг, не сразу нашла остановку в обратную сторону и опоздала на автобус. Я уже говорила – путь неблизкий, но ничего не поделаешь, пришлось идти пешком. Доктор ехал мимо на машине, заметил меня на обочине и предложил подвезти. Мы разговорились. Оказалось, он тоже немец. В результате доктор пригласил меня на чай в эту субботу. – Девочка замялась. – Вот я и подумала, не согласитесь ли вы сопровождать меня, миссис Бэнкс. Не уверена, что мне следует одной идти в дом к мужчине.

– Как его зовут? – спросила Кэтлин. – Где он живет?

– Его зовут доктор Голдсмит, – сказала Лотти.

– А, этот, – кивнула ирландка. – Да, мы знаем доктора Голдсмита. Он купил большой дом на другом конце деревни. Рядом с болотами.

– Как мы доберемся туда? – спросила Джози. – Это далеко?

– Доктор Голдсмит сказал, что заедет за мной на машине. В три часа в субботу. Если бы вы смогли подойти к Бэджерам немного раньше…

– Конечно, Лотти, приду обязательно. Но только боюсь, что в гостях у доктора Голдсмита буду чувствовать себя не в своей тарелке.

– Почему вы должны чувствовать себя в чужой тарелке? – не поняла Лотти.

Джози рассмеялась.

– Это просто такое забавное английское выражение: оно означает, что человек ощущает неловкость. Если вы с соотечественником захотите поговорить на родном языке, я почувствую себя третьей лишней.

– О нет, это было бы невежливо. Мы будем говорить по-английски.

Проводив девочку, Джози вернулась на кухню. Кэтлин встретила ее угрюмым ворчанием.

– Сдается мне, наша деревня кишмя кишит немцами.

– Они евреи, Кэтлин. Бежали из Германии, потому что фашисты их там преследовали.

– Все они так говорят, – не унималась ирландка. – Но только от вас зависит, с кем водить компанию. Зачем вам это, вы же тут ненадолго?

– Вы по-прежнему хотите, чтобы я уехала? – спросила Джози. – Даже если я возьму на себя обязанности кухарки? И буду помогать с остальной работой?

Она видела: Кэтлин разрывается между желанием получить помощницу и опасением, что в доме появится конкурентка.

– Ну, посмотрим, что скажет хозяйка, – уклончиво ответила ирландка.

* * *

Субботним утром Джози перебирала свой гардероб, пытаясь составить из разрозненных предметов наряд, который можно было бы назвать приличным. Выбор был невелик: темно-зеленая шерстяная юбка или выцветшая шотландка в красно-синюю клетку. Ни один из свитеров, найденных в вещах мисс Харкорт, не сочетался с красным и синим, поэтому Джози остановилась на зеленой юбке, к которой добавила бежевый джемпер и длинный черный кардиган. Получилось не особенно празднично, но вполне пристойно. Нитка искусственного жемчуга – память о мадам Ольге – скрашивала несколько мрачноватые тона. Джози посмотрела в зеркало на свое бледное лицо и пожалела, что у нее нет косметики. В больнице ее снабдили самым необходимым – зубная щетка, расческа, мочалка, – но помада, румяна и пудра в этот список не входили. Также не было заколки, чтобы подобрать волосы. Джози собиралась купить эти мелочи, когда они с Майком Джонсоном поедут в город – если, конечно, он не забудет о своем предложении. Мысль о Майке заставила Джози остановиться. Она бросила взгляд на висящее за окном низкое небо: если он благополучно вернется после очередного ночного вылета.

Познакомившись с командиром эскадрильи, Джози начала считать поднимающиеся в воздух самолеты, гадая, в каком из них Майк, а затем – количество вернувшихся машин. Но недосчитавшись однажды двух самолетов, перестала. Какой смысл волноваться из-за вещей, на которые она все равно не в состоянии повлиять. Джози натянула поверх туфель новенькие галоши, надела пальто, обмотала голову шарфом и спустилась в холл. Когда она открыла входную дверь, на пороге гостиной возникла мисс Харкорт.

– Куда вы направляетесь? – спросила хозяйка. Интонация, с которой она задавала любой свой вопрос, делала его похожим скорее на допрос.

– Собираюсь проводить одну мою знакомую девочку – нас вместе эвакуировали из Лондона – на чай к местному доктору, – сказала Джози.

– Неужели? Доктор Хаммонд не похож на человека, который зовет гостей к себе на чай.

– Нет, это другой доктор. Он немец, точнее еврей, бежал из Германии. Сейчас работает в больнице Питерборо.

– Ах, этот, – холодно процедила мисс Харкорт. – Да, слышала. Переехал в наши края перед самой войной. Мы сочли это довольно подозрительным. И с какой стати он решил пригласить вас на чай?

– Он пригласил не меня, а ту девочку, Лотти. Она тоже из Германии, из еврейской семьи. Родители отправили ее в Англию.

– Боже правый, просто какое-то нашествие! – фыркнула мисс Харкорт. – Вам не кажется, что это неспроста: столько немцев поселилось в непосредственной близости от военной авиабазы? На какие только хитрости не идет враг. Они сбрасывают шпионов-парашютистов, переодетых монахинями. Я на вашем месте была бы крайне осторожна.

– Не волнуйтесь, я ни за что не стану разглашать государственные секреты, которыми вчера за обедом поделился со мной мистер Черчилль, – заверила ее Джози.

Мисс Харкорт трагически заломила брови.

– Да, так я и знала: пустить незнакомку из Лондона – плохая идея. Сначала она резвится с военными, а затем приводит в мой дом немцев. Одна надежда, ваша ключица скоро заживет и вы, наконец, оставите нас в покое.

Получив столь ободряющее напутствие, Джози отправилась в гости. На улице потеплело, снег начал подтаивать, и дорога превратилась в грязное месиво, однако галоши служили надежной защитой: несмотря на дырявые туфли, ноги оставались сухими.

Судя по настрою мисс Харкорт, план остаться под ее крышей обречен на провал, какими бы кулинарными талантами ни блистала Джози.

Лотти поджидала у начала тропинки, ведущей к коттеджу Бэджеров. Она издали заметила Джози и помахала ей рукой. Джози, в свою очередь, отметила, что девочка уже не выглядит такой усталой и бледной, изможденное выражение на ее лице уступило место улыбке.

– Здравствуй, дорогая! Давно ты тут?

– Нет, не очень. Вышла пораньше, не хотела заставлять доктора Голдсмита ждать.

Не успела она договорить, как на деревенскую улицу выкатился темно-бордовый «астон мартин». Автомобиль сделал разворот на посыпанной гравием парковке возле паба и остановился прямо перед ними. Водительская дверца открылась, из машины вышел высокий худощавый мужчина с редеющими седыми волосами, на носу у него плотно сидели очки в тяжелой черепаховой оправе. Глаза за стеклами очков хранили вечнопечальное выражение, однако, когда доктор Голдсмит улыбался, лицо его как будто преображалось.

– А, вот и вы, – сказал он, подходя к Лотти и Джози. – Надеюсь, вам не пришлось слишком долго ждать на холоде?

– Нет, мы только что пришли, – сказал девочка. – А это – миссис Бэнкс. Я попросила ее сопровождать меня.

– Совершенно правильно, – кивнул доктор и протянул руку Джози. – Меня зовут доктор Голдсмит, рад познакомиться.

– И я рада. Пожала бы вам руку, если бы могла. – Джози расстегнула пальто и показала на перевязь.

– О, у вас перелом, – сказал доктор. – Позвольте, я помогу вам сесть в машину.

Доктор Голдсмит распахнул переднюю дверцу, подождал, пока Джози устроилась на сиденье, а затем открыл заднюю дверцу для Лотти. Оставив деревню позади, они выехали на дорогу, которая тянулась через болотистую равнину, изрезанную дренажными канавами.

– Итак, миссис Бэнкс, – обратился к пассажирке доктор, – вы живете в деревне? Не уверен, что видел вас раньше.

– Нет-нет, я приехала вместе с Лотти. Меня тоже эвакуировали из Лондона. Мой дом разбомбили, и я осталась ни с чем.

– Мне очень жаль. Вокруг столько бессмысленных страданий.

Джози кивнула, не зная, что ответить. Проехав с полмили, они свернули к дому, стоявшему неподалеку от дороги. Как и особняк мисс Харкорт, это была постройка из красного кирпича в григорианском стиле. Однако жилище доктора Голдсмита находилось в живописном уединении болот.

– Вот мы и прибыли, – объявил хозяин. Миновав подъездную аллею, они остановились возле центрального входа. Доктор открыл дверцу машины и помог Джози выбраться наружу, затем провел гостей в холл, принял у них верхнюю одежду и пригласил в большую комнату, где жарко пылал камин. Гостиная была примерно того же размера, что и у мисс Харкорт, но гораздо более уютной и обжитой. По обеим сторонам камина стояли два массивных кожаных кресла, а напротив – мягкая софа. Перед ней на низком журнальном столике был приготовлен поднос с чашками, сахарницей и молочником. Там же возвышалась двухъярусная подставка для тортов с разложенными на ней маленькими бисквитными пирожными и печеньем.

– Садитесь, пожалуйста, отдыхайте, – сказал доктор, – а я приготовлю чай.

Гостьи устроились на софе. Джози заметила, с какой тоской Лотти поглядывает на бисквиты.

Вскоре появился хозяин, он принес чайник, накрытый стеганым колпаком, и наполнил чашки ароматным чаем.

– Пожалуйста, угощайтесь. Берите пирожные.

– У вас есть кухарка? – спросила Джози. – Или вы сами пекли их?

– О нет, что вы, – рассмеялся доктор Голдсмит. – Какой из меня кулинар. Максимум, на что я способен, – сварить яйцо. У меня есть уборщица, она приходит раз в неделю, а все остальное время я тут один. Пирожные – это подарок пациентки. Я оперировал ей катаракту, а она в благодарность угостила меня пирожными. Они с мужем держат пекарню. Удачное совпадение, верно? Как раз к вашему визиту.

Доктор говорил на правильном английском, характерном для представителей высшего класса, в котором чувствовался лишь легкий намек на иностранный акцент.

Джози и Лотти поблагодарили хозяина и взяли по одному пирожному.

– У вас такой хороший английский, – сказала Джози. – Вы, наверное, давно живете в Англии?

Доктор улыбнулся.

– С 1919 года. Я оказался здесь в конце прошлой войны. Был военнопленным, а потом решил не возвращаться в Германию.

– Так, значит, вы были на фронте?

– Да. Я учился на последнем курсе медицинского университета в Тюбингене, когда меня призвали. Армия, никуда не денешься: все студенты-медики обязаны служить в полевых госпиталях. Не могу описать, какой ужас там творился. Мне до сих пор снятся кошмары. Разодранные в клочья люди умирали в крови и грязи, повиснув на ограждении из колючей проволоки. По обе стороны окопов горы трупов. Сущий ад. Бессмысленная война, которой руководила кучка стариков, не умеющих ничего другого, кроме как крушить врага лобовой атакой да пускать в ход кавалерию. Но когда я попал в плен, в лагере ко мне относились с уважением. И я понял, что хочу остаться в стране, где не молятся богу войны. После освобождения закончил учебу в ординатуре больницы Святого Фомы, получил диплом и с тех пор живу и работаю в Англии.

– Но как вы оказались в этой глуши? – спросила Джози, глядя на расстилающуюся за окном унылую равнину.

Доктор Голдсмит вздохнул.

– Я был хирургом в Бирмингеме, специализировался по глазным болезням. Мне нравилась моя работа, и я был доволен жизнью. Но вдруг все переменилось: люди стали относиться ко мне с подозрением. Соседи отворачивались от меня на улице или переходили на другую сторону. Ходили слухи, что меня собираются отправить в лагерь для интернированных как возможного немецкого агента, хоть я и говорил им, что еврей. Поэтому я решил уехать подальше от города и залечь на дно. Кроме того, мне нравится уединенная красота этих мест. Я пишу стихи, за то время, что живу в Англии, опубликовал две книги, а теперь подумываю взяться за роман. По-моему, деревня – идеальное место для творчества. – Доктор посмотрел на Лотти, уплетающую бисквит, и улыбнулся. – Нравится пирожное? Не стесняйся, бери еще.

Лотти кивнула с набитым ртом.

– Спасибо. Очень вкусно.

– Ты, должно быть, скучаешь по дому? И по домашней кухне.

Девочка снова улыбнулась.

– Я скучаю по маминым knodel. А еще spaetzle и leberkase[9].

– О, spaetzle! – доктор закатил глаза. – Ich hatte fast vergessen[10]. – Он незаметно перешел на немецкий, но тут же спохватился: – Простите, нехорошо говорить на языке, который не все присутствующие понимают. Думаю, воспоминание о национальной кухне заставило нас обоих увлечься.

– У вас в Германии остались родные? – спросила Джози.

– Да, но, боюсь, их постигла судьба многих немецких евреев. Мой отец держал ювелирный магазин. Когда начались погромы, в магазин вломилась толпа, все разбили и разграбили. Это было последнее, что я слышал от отца два года назад. С тех пор вестей не было.

– Вы не женаты? – спросила Джози и тут же смутилась. – Простите, мне не следовало задавать столь личный вопрос.

Доктор пожал плечами.

– Когда я учился в университете в Германии, у меня была девушка. Но после войны я узнал, что она вышла замуж за другого – за парня, который остался дома, потому что у его отца были нужные связи. А тут, в Англии… поначалу я был слишком занят учебой и карьерой. Затем я хотел найти добропорядочную еврейскую девушку, чтобы порадовать родителей. Однако в Англии не так-то просто найти добропорядочную еврейскую девушку. А потом… потом стало слишком поздно заводить семью. Я привык находиться в собственной компании, и одиночество меня не тяготит. – Доктор Голдсмит отставил свою чашку. – А ваш муж, миссис Бэнкс, служит в армии?

– Да, в армии, – сказала Джози. – Где именно – не знаю. Где-то на континенте. Солдатам запрещено разглашать подробности, все письма проходят цензуру.

– Вы, должно быть, сильно скучаете?

Джози решила, что и ей не стоит вдаваться в подробности своего отношения к мужу.

– Сейчас всем непросто, – уклончиво ответила она. – Каждому из нас приходится жертвовать чем-то ради победы.

– Вы храбрая женщина, миссис Бэнкс, – сказал доктор. Он повернулся к Лотти и стал расспрашивать девочку о ее семье.

– Можете говорить по-немецки, – сказала Джози. – Я не возражаю. А пока вы болтаете, стащу еще один бисквит.

Все трое рассмеялись. Приятно было находиться среди дружелюбно настроенных людей, сидеть на мягком диване в теплой комнате и легко смеяться над разными милыми шутками. Джози поняла, что доктор Голдсмит относится к ней как к равной, в отличие от англичан из высших слоев общества, которые могут быть вежливы с человеком ее положения, но в их вежливости всегда есть оттенок снисходительности.