Габи сидела на вершине скалистого холма, вдыхая богатый запахами весенний воздух. Перед ней открывался один из самых необыкновенных видов. В долине и на нескольких ближайших холмах на фоне яркой зелени пастбищ точками выделялись красные и белые домики, а вдалеке резкая линия Пиренеев, до сих пор увенчанная снегом, на фоне ярко-голубых небес вырезала суровое напоминание о том, что зима по сей день не покинула высокогорье. Габи могла расслышать веселый перезвон коровьих колокольчиков, тревожное блеяние ягнят, зовущих своих матерей, и отдаленный гул трактора. Было холодно, но солнечно, и она буквально чувствовала дух своего деда на этом холме, на который они вместе взбирались много раз. И в этом она находила сладко-горькое утешение.

– Ох, Aitatxi, – произнесла она вслух, – я так счастлива чувствовать тебя в этом месте, но я бы столько отдала, чтобы тебя увидеть, поговорить с тобой. Я запуталась, Aitatxi, и, кажется, не могу найти дорогу обратно.

Этим утром после того, как она навестила общую могилу своих бабушки и дедушки, она вернулась к дому, где они когда-то жили, но он был закрыт. Людей, которые им владели теперь, сейчас не было. У ее бабушки и дедушки еще был небольшой продуктовый магазинчик в Камбо, но он тоже был продан давным-давно. Когда ее овдовевшая бабушка умерла, дядя Габи, Микель, на правах старшего сына унаследовал дом с двумя акрами земли, а ее отец Андер, младший ребенок, унаследовал деньги, которые они копили годами. Звучало так, будто ее практичная, рассудительная бабушка посчитала это правильным: сын, который остается в стране Басков, должен получить землю, а тот, который уехал далеко-далеко, нуждается в деньгах больше, чем в чем-либо еще. Это решение привело к появлению некоторого напряжения между братьями после смерти матери, хотя в конце концов они во всем разобрались и неофициально договорились разделить все поровну. Но Микель настаивал на продаже дома и земли, и отцу Габи пришлось, пусть и с неохотой, но согласиться. «О, Aitatxi, – думала теперь Габи, – я знаю, вы с Amatxi считали, что поступаете со всеми нами правильно, но как бы мне хотелось…»

Но чего, по правде говоря, ей хотелось? Ни она, ни кто-либо из ее семьи не собирались возвращаться сюда, чтобы жить на постоянной основе, о чем ее дядя резко сообщил ее отцу. В конце концов, ностальгия не золотой билет в рай. Микель покинул глубинку так быстро, как только смог, чтобы работать в гараже кузена в соседней Байонне, и за эти годы сколотил процветающий бизнес по грузоперевозкам, занимаясь прокатом микроавтобусов и грузовиков. Иногда в этом регионе можно было увидеть его машины с узнаваемым красным логотипом и надписью Picabea et Fille – «Пикабия и дочь» – сбоку. Потому что именно его дочь Амайя, а не сын Марк, пошла по его стопам в семейном деле. Габи хорошо относилась к обоим кузенам, но с Марком у нее сложились более теплые отношения. Ама была крепким орешком, как их бабушка, но даже более бойкой и разумной, и хотя она всегда была приветлива, Габи знала, что из-за попытки зарабатывать на жизнь искусством кузина считает, будто Габи слишком сильно потакает своим желаниям, хотя всем известно, что это не так. Не то чтобы Ама действительно понимала реалии жизни художника, но у нее всегда имелось собственное мнение обо всем. Как и у ее отца. Марк больше походил на их мать, тетю Габи, Алину, тихую, улыбчивую, с легким характером.

Впрочем, они все были ей рады, когда она неожиданно появилась на их пороге в четверг вечером. Марк пришел бы сюда сегодня с ней, но у него была смена в больнице, где он работал старшим медбратом. Поэтому он одолжил ей бинокль, а Алина упаковала ей свежий багет с толстыми кусочками jambon de Bayonne[38], добавив к этому маринованные местные перчики и ломтик ее замечательного Gateau Basque, пышного пирога с заварным кремом, который служил символом региона.

Габи съела свой ланч на свежем воздухе, запив его бутылочкой «Оранджины», газированного апельсинового напитка, который напомнил ей о детстве. Дедушка всегда угощал ее им после подъема на холм. «Моя маленькая pottok любит свою “Оранджину”», – приговаривал он, сравнивая ее с крепкими баскскими горными пони, известными как pottok, потому что, по его мнению, она взбиралась в гору лучше любого, включая его самого. Что было неправдой, точнее, не совсем правдой, но, когда она была ребенком, ей нравилось, что ее называют pottok, потому что эти маленькие пони были совершенно потрясающими и храбрее всех на свете. Став подростком, она поняла, что это слово также может означать, что ты в некотором роде кряжистый и неповоротливый, что являлось полной противоположностью стройности и гибкости, к которым, по общепринятому мнению, должна стремиться девочка. Но ее это не сильно беспокоило даже в те времена, потому что быть стройной и гибкой означает, что ты все время должен сидеть на диете, а это – слишком скучно, когда еда приносит столько удовольствия. И кроме того, она точно знала, что ее дедушка использует слово pottok в качестве комплимента.

Неожиданно высоко в чистом небе она увидела темное пятнышко. Его движение заставило ее сердце забиться быстрее. Достав бинокль, который ей одолжил кузен, она посмотрела вверх, сфокусировалась на пятнышке и его беспечном, почти ленивом скольжении через воздушные завихрения. У нее перехватило дыхание, когда пятнышко появилось в прицеле ее бинокля.

– О, Aitatxi, взгляни, – прошептала она, – я до сих пор могу сказать, кто это.

Ее дедушка учил ее и ее брата и сестру распознавать разницу между двумя самыми знаменитыми видами хищных птиц в их регионе – белоголового грифона, известного как vautour fauve во Франции и sai arrea в стране Басков, и arrano beltza, черного орла в Баскии, но называемого золотым в Англии и aigle royal во Франции. Орел встречался реже, чем гриф, но их часто путали на большом расстоянии. «Но вам не нужно смотреть на них вблизи, чтобы понять, – объяснял ее дедушка. – Вы можете догадаться, если будете терпеливы и если умеете ждать и наблюдать». И сейчас, до нелепости довольная тем, что она все еще это помнит, она сидела и наблюдала, и ждала, пока орел описывал огромные круги в воздухе высоко над ее головой, и его острый взгляд, без сомнения, отмечал каждую деталь внизу.

Каково это, парить так высоко, видеть так ясно, быть настолько сосредоточенным, до предела, до крайности? Бинокль, который она держала у глаз, давал ей возможность отчасти почувствовать это, но ничто не могло сравниться с могуществом дикой птицы, рассекающей воздух над ней и неспешно определяющей свой следующий обед. Или он просто наслаждался ясностью небес, свежестью воздуха и чистым наслаждением от того, что он был орлом?

Ее дедушка рассказывал им, что когда он был моложе и ходил в горы с собственным дедушкой, они нашли раненого молодого орла и приглядывали за ним до тех пор, пока тому не стало лучше. Птица была непростым пациентом и не раз вырывалась в страхе и гневе. Когда они выпустили его, он пролетел над ними три круга, прежде чем улететь навсегда. «Но неужели он никогда не возвращался?» – хотели знать дети, и, когда он ответил отрицательно, они заметили, что это, должно быть, очень его печалит, но дедушка покачал головой. «Нет, понимаете, даже если я не мог увидеть его своими глазами, я всегда мог увидеть его сердцем и знал, что он никогда не покинет меня, даже когда я стану совсем старым, как сейчас».

В ее горле встал ком. Габи могла услышать его голос в своих ушах, почувствовать его нежное прикосновение к ее руке, и она продолжала наблюдать за птицей, снова сделавшей круг, а затем повисшей над ней в воздухе, словно благословляя или предупреждая. А потом неожиданно орел спикировал, да так быстро, что в бинокле она увидела лишь темную размытую полосу и совершенно потеряла его из виду. Но она знала, что где-то там внизу жизнь какого-то маленького зверька оборвалась так внезапно, словно его застрелили. Она слегка вздрогнула, отложила бинокль, взяла телефон, открыла переписку с Ником и быстро напечатала «Согласна на номинацию. Спасибо», и тут же отправила сообщение, чтобы не было возможности подумать. Каким-то образом в этот момент это показалось ей правильным. Будто именно это пытался ей сказать ее дедушка, хотя она никогда не призналась бы в этом никому другому.

Затем она отправила сообщение с фотографиями в семейный чат. «Отдых на выходных с семьей, все скажите привет. И я только что видела орла на холме Aitatxi!» Ответы от ее родителей пришли почти в ту же секунду, ведь они всегда вставали рано, определенно раньше, чем ее сестра и брат. «Орел, какая удача! Рада, что у тебя перерыв, передавай им привет», – написала ее мама. А от отца пришло: «Рад слышать, что ты отдыхаешь от парижан, но это значит, что тебе приходится мириться со старым добрым Миком, а?:)» У братьев по сей день были непростые отношения – по словам ее отца, они никогда простыми и не были, поскольку у них были диаметрально противоположные взгляды практически на все. Отчасти это объяснялось их совершенно разными образами жизни: Микель был успешным, даже порой беспощадным бизнесменом, а Андер – учителем в старшей школе, которого не так интересовал заработок денег, лишь бы хватало на его семью. Он не считал, что деньги делают тебя особенным, а Микель думал, что процветание дает ему право помыкать другими. Но дело было не только в простых спорах на подобные темы – братья действовали друг другу на нервы иначе. Оба были до крайности уверены в своей правоте и упрямы, так что сталкивались лбами, словно боевые бараны.

«Он был занят, – ответила она, – мы виделись не очень много, но мне показалось, что он рад мне». Небольшая пауза, затем пришло сообщение от отца: «А почему бы и нет, а?» Она напечатала с улыбкой: «Как дела дома?» Это сподвигло ее мать рассказать последние семейные новости: близнецы Бена выиграли приз в школе, а малыш Джоанны сказал свои первые слова – она была очень горда своими внуками, – а ее отец время от времени вставлял ремарки, призванные раздражать ее маму, что всегда работало. Их переписка была такой знакомой, забавной и вместе с тем печальной – как всегда, и когда наконец Габи написала, что батарея на телефоне вот-вот разрядится и ей лучше идти, она почувствовала, будто она снова дома, сидит за столом после воскресного обеда и болтает с родными. Это было приятно. Они не спрашивали ее ни о ее творчестве, ни о том, как ей нравится кулинарный курс, и это тоже было хорошо.

Но сейчас она и правда подмерзла, так что поднялась, немного скованно, и направилась вниз по холму к своей машине, припаркованной на дороге на некотором удалении. Она спустилась уже наполовину, когда внезапно остановилась. Орел был совсем рядом, всего в пятидесяти метрах, но не видел ее, поскольку сосредоточился на кролике, которого разрывал на кусочки. Не двигая ни единым мускулом, едва осмеливаясь дышать, она наблюдала за ним, пока по ее спине бежали мурашки, и тут вдруг он, казалось, заметил ее присутствие. Он поднял свою голову и уставился на нее. Этот острый золотой взгляд прошил ее электрическим током и, казалось, длился вечность. Но в реальности прошла лишь доля секунды, прежде чем орел вскочил, расправил свои огромные крылья и неторопливо полетел прочь.