«Сапсану» исполнилось пятьдесят лет, но книга как будто написана вчера. Целых полвека прошло после выхода в свет этой яростной книжицы, но она только крепче держит читателя в своих когтях. Она читается как поразительное пророчество: об антропоцене, о вымирании, о переплетениях технологии и природы, о темной экологии[73] и даже о виртуальной реальности. В Древнем Риме «гаруспиком» именовали человека, который умел предсказывать будущее, изучая внутренности жертвенных животных. Книга Бейкера – а она завалена выпотрошенными птицами, наполнена охотой и выслеживанием – это текст об убийстве и пророчестве: о ви́дении будущего в крови и кишках. Она предсказала наше настоящее, и я подозреваю, что ее пророчества еще не исчерпаны.

История написания «Сапсана» примечательна и окутана тайной. На протяжении десятилетия – с 1954 по 1964 год – близорукий и страдающий артритом офисный служащий из Эссекса по имени Джон Алек Бейкер следил за сапсанами, которые охотились в его родном графстве. Он преследовал их на велосипеде и пешком, наблюдая в бинокль, как они купаются, летают, пикируют, убивают и отдыхают. Он научился обнаруживать их с помощью своего разума, в котором логика превратилась в инстинкт, а увлечение – в одержимость. Даже суровая зима 1962–1963 годов, когда море заледенело на расстоянии трех километров от берега, а с крыш и деревьев свисали длинные как копья сосульки, не прервала его поиски. После дня полевой работы он возвращался в свой дом в Челмсфорде, уединялся в закрытой комнате и писал дневники, которые в совокупности составили более 1600 страниц.

Затем в течение трех лет – с 1963 по 1966 год – Бейкер сжимал эти дневники до книги объемом менее 60 тысяч слов, написанной неистовой, жестокой, завораживающей прозой. Его дневники были углем, из которых возник алмаз «Сапсана». Бейкер свел десять лет к единственному «сезону соколиной охоты» и «ободрал» свое повествование «до багровых костей», говоря словами его раннего стихотворения. На протяжении книги повторяются одни и те же действия: человек выслеживает сокола, сокол выслеживает добычу. Эта проза основана на повторах, но при этом невероятно драматична. И значительная часть этого драматизма рождается из поразительной энергии, вложенной Бейкером в язык. Грамматически его проза насыщена метафорами, сравнениями, глаголами и наречиями; переполнена ударными слогами. Эти ударения, подобные ударам топора, в сочетании с чрезвычайно подвижным синтаксисом создают ошеломляющий стиль.

И вот загадка: работая над «Сапсаном», Бейкер однажды взял свои дневники и уничтожил почти все страницы и отдельные записи, в которых описаны полевые наблюдения за соколами. Он не оставил ни объяснений этому поступку, ни копий оригиналов. Этот шаг освободил самые яркие части вышедшей книги от любых привязок к реальности.

Бердвотчеры говорят, что у каждой птицы есть свой jizz[74]– совокупность характеристик, таких как очертания, оперение, стиль полета, осанка, голос, среда обитания, которые позволяет с ходу ее распознать. Jizz – это сущность птицы, ее дух. Ее качества, собранные воедино, создают сложный рисунок жизни. У книги Бейкера тоже есть свой jizz. Думаю, я бы мог распознать его авторство по единственному предложению. Прилагательные и существительные, превращенные в глаголы; сюрреалистические сравнения; полыхающие наречия – вот некоторые особенности, составляющие уникальный облик этой книги. «Пять тысяч чернозобиков… дождем понеслись дальше – как полчище жуков, сверкающих золотым хитином». «Ледяной северный ветер разбивался о плотную решетку живой изгороди». «Четыре болотные совы вылетели из дрока, поглаживая воздух кончиками… крыльев». Желтоклювый самец черного дрозда уподобляется «маленькому обезумевшему пуританину с бананом во рту». Мертвый вяхирь, «похожий на брокколи», был «пурпурно-серым огоньком» посреди зимнего поля. Я никогда не принимал ЛСД, но благодаря Бейкеру мне это и не нужно. Его Эссекс – это местность, пропитанная кислотой: перенасыщенные цвета, велосипедные фантасмагории, пространство то раздувается, то сжимается снова, а природа становится гиперприродой. Бейкер вдохновил множество подражателей, которые пытаются добиться в своих описаниях той же яркости. Одним из таких подражателей был я. Но наш стиль всегда кажется слишком хрупким и искусственным по сравнению с оригиналом.

В начале книги Бейкер описывает, как сокол догоняет чернозобика, подлетая к нему сзади на большой скорости. «Казалось, – пишет Бейкер, – что он медленно притягивается к соколу. Он поравнялся с темным очертанием и пропал». Образ будто взят из космической оперы: малое судно захвачено магнитным лучом более крупного и неумолимо притягивается к нему. Такая же сила притяжения есть у книги Бейкера. Она захватывает читателей, они невольно погружаются в нее. Это одна из немногих книг, которые не оставляют никого равнодушным. Не всем она нравится. Кое-кто даже считает ее фашистской – из-за якобы фетишизации северной жизни, чистоты и хищничества. Я знаю людей, которых отталкивает ее мизантропия, я же предпочитаю видеть в этом стыд автора за человеческий род. Но суровую напористость этой книги никто не ставит под сомнение.

В отличие от многих произведений искусства, посвященных природе, «Сапсана» невозможно воспринимать пассивно. Он встанет у вас костью в горле, перепашет ваш разум. Многочисленные ритуальные убийства и ненависть рассказчика к самому себе дают отпор сентиментальным представлениям о Природе – с большой буквы «П», и это одна из причин, по которой эта книга так актуальна. В эпоху массового вымирания едва ли можно найти спасение, созерцая чистые горные вершины или бушующие морские волны. Возвышенное и живописное – старые категории восприятия природы – превратились под знаком антропоцена почти что в китч. Но кровавая природа, изображенная Бейкером, очень далека от китча. Она живет на заброшенных окраинах, среди беспорядочных средневековых полей и пригородных зарослей, среди солончаков и морских дамб. Человеческий опыт уступает место тому, что философ Джон Грей – еще один поклонник «Сапсана» – называет «безбожным мистицизмом» звериной жизни. «Сапсан» нельзя отнести к «зеленой» литературе. Он не предлагает основу для экологической этики. И все же яростная образность этой книги наделяет ее странной, но обнадеживающей силой в глазах многих читателей.

«Сапсан» – это история одержимости, и она, в свою очередь, порождает новые одержимости. Уже долгие годы я читаю и выслушиваю рассказы о влиянии, которое эта книга оказывает на читателей. Моя бывшая студентка, принимавшая участие в протестах на электростанции Кингснорт, назвала «Сапсан» главной причиной, побудившей ее перейти к прямому действию. Один мужчина написал, что вырос в Уолсолле, среди рабочего класса, «в английской угольной глубинке», и прочитал «Сапсана» в возрасте девяти лет: «Среди постиндустриального мрака 1980‑х передо мной вдруг открылся новый мир». Он говорил: «Именно благодаря этой книге я узнал, что по берегам городских каналов живут зимородки, и так началось мое увлечение нечеловеческим миром». Со временем он стал профессиональным защитником природы и работает над тем, чтобы природа стала неотъемлемой частью жизни молодежи.

Ни одна другая книга не оказала такого влияния на современную британскую пейзажную литературу – за исключением, пожалуй, «Живой горы» Нэн Шепард, которую можно назвать зеркальным отражением «Сапсана»: мрачности этой книги она противопоставляет свет, пронизывающему повествование истощению – тесную взаимосвязь, надлому – любовь. Роджер Дикин, Тим Ди, Кэтлин Джейми, Ричард Мэйби, Хелен Макдональд, Джеймс Ребэнкс и я – лишь некоторые писатели, признающие мощь «Сапсана». Влияние этой книги продолжает расширяться. Недавно ее издали в Германии, а вскоре выйдут переводы на китайский, нидерландский, испанский и иврит.

Воздействие книги не ограничивается литературой. Одна знаменитая оперная труппа рассматривает возможность поставить ее на сцене, а также идет работа над моноспектаклем. Десять лет назад композитор Лоуренс Инглиш зашел к своему лондонскому другу, взял с его стола экземпляр «Сапсана» и открыл на случайной странице. Он прочитал описание бесшумной совиной охоты и был поражен интенсивностью «вслушивания» в этой прозе. «Эта книга изменила мою жизнь», – вспоминал Инглиш в 2015 году. Для него она стала «поворотной точкой XX века» в «осознании роли человека в формировании окружающей среды». В качестве отклика на книгу Инглиш выпустил альбом, который поначалу смутил меня отсутствием динамики и блеска. Вместо этого – ведь «Сапсан» сосредоточен на пустоте и отсутствии – Инглиш использовал то тронутое морозом дроуновое гудение[75], то высокие струнные, чтобы создать выжженную, облученную звуковую среду: ландшафт белого пепла и мучительно долгого полураспада.

Именно Инглиш отправил экземпляр «Сапсана» Вернеру Херцогу. Тот прочитал книгу, и она его поразила. С тех пор он часто писал и говорил о ней, она стала одним из трех обязательных текстов в киношколе Херцога Rogue Film School – наряду с «Георгиками» Виргилия и рассказом Хемингуэя «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера». Херцог называет «Сапсана» «экстатическим» в самом радикальном смысле слова: это не очарованность, не безумие, а буквально выход за свои границы. Херцог отмечает, что Бейкер порой «полностью погружается в существование сокола. То же делаю я, когда снимаю кино: выхожу за свои пределы, впадаю в экстаз, что по-гречески означает выход за пределы своего тела».

Привлекательность «Сапсана» для кинематографиста очевидна: исключительная острота зрения, внезапные стремительные наезды камеры (выдвигающийся вперед хрусталик), необъятное поле зрения, вращающийся глаз. Привлекательность книги именно для Херцога тоже объяснима: его всегда влекли одержимость, экстремальность и дикость (вспомним «Фицкарральдо», «Человек-гризли», «Пещера забытых снов», «Встречи на краю света»). Для меня долгие годы оставалось загадкой, почему Херцог не экранизирует «Сапсана». В конце концов в 2015 году я написал ему и уточнил, планирует ли он этим заняться. «Если кто-то и справится, то это вы», – написал я. К письму я приложил два снимка: сапсан, сидящий на шпиле церкви возле моего дома, и убитый сапсаном белый голубь – обезглавленный, выпотрошенный, валяющийся на тротуаре. Херцог ответил на следующий день – великодушно, но непреклонно. «Художественный фильм был бы совершенно неуместен. Есть тексты, которые не следует трогать. „Ленц“ Георга Бюхнера – еще один такой текст. Думаю, того, кто попытается экранизировать „Сапсана“, следует расстрелять без суда и следствия». Вот как. Ну что ж, послание принято.

В 2004 году «Сапсан» снова увидел свет в издании New York Review Books Classics, посвященном классической литературе. В предисловии я написал, что это «книга не о наблюдении за птицей, а о том, как самому стать птицей». Бейкер и сам неоднократно описывает этот процесс преображения – охотник становится тем, на кого охотится. Но спустя тринадцать лет я уже так не думаю. Теперь мне кажется, что «Сапсан» – это не книга о том, как стать птицей, а о том, что невозможно стать птицей. Да, Бейкер жаждет превратиться в сокола, стремится, как его пернатые герои, жить «в ускользающем мире, без всякой привязанности». В книге есть множество эпизодов радикального отождествления, например, когда автор «согнулся над убитой птицей, как сокол, крыльями прикрывающий добычу». Но за такими экстазами всегда следует болезненное осознание своего убогого человеческого тела. Расстояние между наблюдателем и предметом наблюдения раз за разом сокращается до предела – лишь для того, чтобы снова разверзнуться. Бейкер хочет «мыслить как сокол» (переиначивая название знаменитого мысленного эксперимента Томаса Нагеля[76]), но хорошо понимает, что не может сбежать из своего тела или сменить свой биологический вид.

Бейкер почти не говорит о себе. Он, пользуясь удачным выражением Лоуренса Инглиша, – «призрак рассказчика». Он почти не ест и не пьет, не спит, не справляет нужду, у него нет жизни за пределами полей и неба, он едва ли описывает свою одежду и свое тело. С точки зрения мистики он – аскет, который истощает тело перед развоплощением. С точки зрения шаманизма – тело, готовящееся к небесному погребению. С точки зрения виртуальной реальности – он готовится к загрузке в облачное хранилище, к превращению в чистого аватара. Однако это самоистощение, как бы мы его ни понимали, никогда не завершается. Разбросанные по книге авторские перформативные высказывания пытаются магическим образом посредством грамматики превратить человека в сокола – «я стал соколом», «мы стали едины». Нам стоит понимать, что эти заклинания раз за разом не срабатывают. Опустошенность книги отчасти происходит из этого тщетного желания волшебной метаморфозы.

1 июля 1940 года, когда Бейкеру было пятнадцать лет, британский министр авиации издал «Приказ об уничтожении соколов-сапсанов». Взрослых и молодых птиц надлежало отстреливать, птенцов – уничтожать в гнездах, яйца – разбивать, гнездование – предотвращать. Приказ соответствовал нуждам военного времени: считалось, что сапсаны угрожают почтовым голубям, которых экипажи бомбардировщиков Королевских ВВС брали в полеты. Если самолет падал в море и не мог передать свои координаты по рации, экипаж выпускал голубей. К их лапкам прикреплялись крошечные сообщения. Соколами можно было пожертвовать, а летчиками – нет. Потому соколы гибли. За шесть лет, пока действовал приказ, было отстреляно около шестисот сапсанов, были уничтожены бесчисленные птенцы и кладки. В некоторых графствах, особенно на юге Англии, сапсанов истребили почти поголовно. Когда в 1946 году приказ был отменен, количество гнездящихся пар по сравнению с довоенным временем сократилось в Англии примерно вдвое.

После войны популяция сапсанов в Британии еще не успела восстановиться, когда возникла новая угроза со стороны человека. В 1956 году, через два года после того, как Бейкер начал наблюдать за птицами, проявились первые признаки нового бедствия: все больше пар сапсанов не могли вывести птенцов. Токсины хлорорганических сельскохозяйственных пестицидов – прежде всего ДДТ – накапливались в животных по мере движения по пищевой цепочке. Увеличилась смертность среди взрослых хищных птиц, а яичная скорлупа истончилась до такой степени, что зародыши стали нежизнеспособными. По словам специалиста по хищным птицам Дерека Рэтклиффа, в конце 1950‑х – начале 1960‑х годов произошло «стремительное и катастрофическое падение численности, редкое по скорости и масштабу среди позвоночных». К 1963 году в Южной Англии было зарегистрировано всего три территории, занятые сапсанами, а численность птиц в Шотландии и Уэльсе также стремительно снижалась. «Теперь в Англии их зимует совсем немного, а гнездится и того меньше… – пишет Бейкер. – Древние гнезда пустеют, сапсаний род прерывается». Бейкер прекрасно понимал связь между пестицидами и вымиранием сапсанов: отсюда и его ярость, направленная на «отвратительную коварную пыльцу сельскохозяйственных химикатов». «Если бы бесконтрольное сокращение популяции продолжилось, – отмечал Рэтклифф, – то сапсаны вымерли бы в Великобритании около 1967 года», – как раз в год выхода «Сапсана» в свет.

Одновременно с вымиранием соколов менялся сам ландшафт Эссекса – более радикальных изменений не было со времен огораживания[77]. Рост городов приводил к разрушению зеленых поясов, а послевоенное укрупнение сельхозугодий и нацеленность Британии на самоокупаемость сельского хозяйства приводили к вырубке тысяч квадратных километров леса. Из писем и стихов Бейкера мы знаем о его глубокой любви к сельскому Эссексу, в особенности ко внутренней части графства между Грейт-Бэддоу и Уэст-Ханнингфилдом. Разрушение этого края вызывало у него острую боль. В бунтарском стихотворении начала 1950‑х годов «Затерянное королевство» можно расслышать голоса Хаусмана[78] и Клэра[79]. В этом стихотворении Бейкер печалится о том, что «все изменилось»:

Над «Сапсаном» нависает угроза еще более серьезная, чем вымирание отдельного вида в отдельно взятой стране, чем разрушение любимой местности. В знаменитом прологе к книге Рэйчел Карсон «Безмолвная весна» воображаемый американский городок оказывается отравлен «белым… порошком», который падает, «словно снег, на крыши и лужайки, на поля и ручьи». «Порошок» – это сельскохозяйственные химикаты, но, конечно, это также оседающий радиоактивный пепел. «Безмолвную весну» сложно читать вне контекста холодной войны, и, на мой взгляд, книга Бейкера рассказывает не только о пестицидах, но и о ядерной угрозе. Бейкер собирал материал для книги в течение первого десятилетия испытаний атомных и водородных бомб, а писал ее во время Карибского кризиса. В 1957 году в Брэдвелл-он-Си – самом сердце бейкеровских охотничьих угодий – началось строительство огромной атомной электростанции, а в 1962 году станцию запустили. Проза Бейкера наполнена тревогой относительно ядерных технологий: смерть в книге то и дело обрушивается с воздуха, а сама земля описана как «сгорающая» и «умирающая» в глобальном масштабе.

Пернатые и военные – «ястреб и авиатор», по выражению Одена[80], – хоть и переплетены в книге Бейкера, но не равнозначны. Вновь и вновь Бейкер проводит категорическое различие между убийствами, совершенными человеком и животным. Первое – душегубство, второе – работа инстинкта. «И боль, и смерть не так ужасают дикое животное, как человек», – говорится в самой яростной части книги Бейкера. «Мы убийцы. От нас разит смертью. Мы носим ее с собой. Она пристала к нам, как наледь. Мы не способны ее отскоблить». Сапсан – это сконструированная эволюцией машина для убийства. Он сотворен для того, чтобы нести смерть, но подчиненность инстинкту освобождает его от суда. Люди же способны на самоопределение, и в их сознании кроется их вина.

Пятнадцать лет назад о Бейкере было известно относительно мало. С одной стороны, не были проведены необходимые исследования. С другой стороны, сам Бейкер последовательно окутывал свою жизнь тайной. Через несколько месяцев после выхода «Сапсана» Бейкер получил от Художественного совета Великобритании премию в размере 1200 фунтов. Газета Daily Telegraph сообщала о присуждении премии 7 декабря 1967 года: «Самый необычный из 14 [лауреатов] – Джон Бейкер, который проживает в муниципальном доме в графстве Эссекс, но не раскрывает, в каком именно городе он живет, чтобы соседи не узнали о его занятиях. У него нет телефона, и он никогда не покидает своего жилища».

По мере того как слава Бейкера росла, в его биографии становилось меньше белых пятен. Картина заполнялась красками благодаря усилиям Дэвида Кобхэма, Джеймса Кантона, Марка Кокера, Хетти Сондерс (первого биографа Бейкера) и в особенности – Джона Фэншоу, который кропотливо собрал и сохранил архив Бейкера, включая дневники и черновики книг. Основные факты его биографии выглядят так. Бейкер родился 6 августа 1926 года в Челмсфорде, что в графстве Эссекс, и был единственным ребенком несчастливой пары. Родители были конгрегационалистами[81]. Отец, по профессии электрик, долгое время страдал от психического расстройства, которое вызвал костный нарост, давивший на его головной мозг (в качестве лечения, как это ни жестоко, была проведена лоботомия). В возрасте восьми лет Бейкер заболел острой ревматической лихорадкой, от последствий которой страдал всю жизнь. Лихорадка вызвала артрит. С возрастом он обострялся, и в семнадцать лет Бейкеру диагностировали болезнь Бехтерева – форму острого артрита, при которой срастаются мышцы, кости и связки позвоночника. Кодеин снижал, но не устранял хроническую боль, и, чтобы замедлить болезнь, в суставы Бейкера вкалывали соли золота. Мучительные инъекции производились с помощью длинных игл. Но тело постепенно отказывалось ему служить: сперва начались проблемы с коленями и бедрами, а к 1960‑м годам уже серьезно страдали руки: суставы твердели, пальцы начали искривляться, превращаясь в подобие птичьих когтей.

Несмотря на эту боль, молодой Бейкер предстает на фотографиях веселым и общительным. Золотистые волосы, руки в карманах, неизменные очки с толстыми линзами. Он обнимает своих друзей, участвует в пьяных посиделках в пабах военного времени, прогуливается вдоль морских дамб. Бейкер был метр восемьдесят ростом, обладал глубоким голосом и крепким телосложением – хотя болезнь и подпортила его осанку. Он был страстным читателем и активным корреспондентом: письма военных лет написаны разговорчивым, интеллектуально смелым подростком, увлеченным прежде всего природой и литературой. На написание одного письма он мог потратить неделю: так, письмо Дону Самуэлю заняло шестьдесят четыре страницы. «Дорогой Сэм, – приветствовал друга Бейкер, – начну свое письмо, которое обещает быть „чудаковатым“ и, возможно, „замечательным“. По его страницам лениво проплывет множество сюжетов – все это смутные призрачные сущности, цепочки неуклюжих образов…» Письмо заканчивалось нежным описанием «изящной и уравновешенной» земли Эссекса – «зеленых волнистых полей, перепаханной земли, сладостных садов, сосновых рощ, рядов статных вязов». «В красоте есть вечный покой и неограниченность взора», – задумчиво оканчивал послание близорукий Бейкер. Подобные письма – а также составленный Фэншоу список книг из библиотеки Бейкера – опровергают представление о нем как о самородке из рабочего класса, как о крестьянском поэте, который случайно изобрел свой жгучий стиль. Бейкер был весьма начитан, и в круге его чтения много текстов, повлиявших на «Сапсана». Среди них – «Ястреб под дождем» Теда Хьюза, поэзия Джерарда Мэнли Хопкинса, Томаса Хольма и Луис Макниса, Ветхий Завет, работы Робби Бёрнса и Джеймса Балларда.

В начале 1950‑х, работая в Автомобильной ассоциации Челмсфорда, он познакомился со своей будущей женой Дорин, сотрудницей зарплатного отдела той же компании. Они поженились в октябре 1956 года: брак был долгим, бездетным и наполненным любовью, хотя, как можно предположить, порой нелегким для Дорин. Также в начале 1950‑х коллега Бейкера, Сид Харман, научил его наблюдать за птицами. Скоро Бейкер уже занимался этим в одиночку. При первой возможности он навешивал на свой велосипед Raleigh брезентовые сумки защитного цвета и ехал искать птиц. Его охотничьими угодьями были 500 квадратных километров вдоль побережья Эссекса. Он ехал мимо пригородных заводов и автомобильных свалок, держа путь то к полям и лесам, то к одиноким морским дамбам и береговым солончакам.

Для наблюдений за птицами у Бейкера имелась особая одежда: серые фланелевые брюки, рубашка с открытым воротом, связанный матерью джемпер, твидовый пиджак, плоская кепка и летнее пальто из габардина для защиты от непогоды. Он брал в дорогу сверток с бутербродами (приготовленными Дорин), термос (Дорин заваривала чай), а также бинокль или подзорную трубу. Он всегда имел при себе записную книжку и карты, на которых отмечал места своих наблюдений, обводя их маркером и добавляя заглавные буквы – «П», «С», «ПЛ», «ОС»[82] и др. – для обозначения видов хищных птиц. «Д» значило «дербник», «С» – «сапсан». Он также расчерчивал карту карандашом, разделяя свои угодья на части, которые нужно охватить за один подход. В конце каждого птичьего дня его ждал ужин (приготовленный Дорин), а потом он поднимался на второй этаж, в свой кабинет, чтобы заполнять дневник. После его смерти Дорин вспоминала, что он был «непростой человек» и в зрелом возрасте стал «одиночкой». Из-за ограниченных зрения и подвижности, из-за почти постоянной боли, вызванной артритом, у него случались и вспышки гнева.

Трудно читать «Сапсана», не зная о двойной инвалидности Бейкера – его слабом зрении и скованном теле. Сокол-сапсан был его мечтой и тотемом, а также его протезом, подогнанным именно так, чтобы восполнять его недостатки. Предметом своей одержимости Бейкер выбрал птицу с удивительной остротой зрения, самую быструю из всех живых существ. Глазные яблоки сапсана устроены как бинокли, увеличивающие изображение примерно на 30 % по сравнению с человеческим зрением, что позволяет ему выслеживать добычу с огромных высот, а затем пикировать на нее со скоростью до 390 километров в час.

То, что Бейкер не мог увидеть сам, он мог рассмотреть с помощью техники – бинокля Miranda 10×50 и легкой подзорной трубы J.H. Steward. «Бинокль и соколья бдительность, – писал он, – возмещают ущербность человеческой близорукости». Таким образом, «Сапсан» – продукт того, что Тим Ди назвал «веком увеличения». Ди предполагает, что Эдвард Томас, служивший на Западном фронте весной 1917 года, ровно за пятьдесят лет до выхода в свет «Сапсана», стал пионером использования бинокля для наблюдения за птицами. Томас служил передовым наблюдателем артиллерийского дивизиона: его задачей было определять места падения снарядов и сообщать о них в батарею для корректировки. Томас с юных лет был страстным натуралистом, поэтому его бинокль естественным образом переносился со взрыва бомбы («высокого, словно береза», как он записал в военном дневнике) на пару удиравших с нейтральной полосы куропаток, или же со сражавшихся самолетов на зависшую пустельгу.

Английские сапсаны не вымерли: их спасли наука и литература. Сельскохозяйственное применение ДДТ и других хлорорганических соединений запретили. Отчасти это заслуга Дерека Рэтклиффа и его коллег, исследовавших связь между пестицидами и истончением яичной скорлупы в популяциях британских пернатых хищников. Также сыграла большую роль мировая популярность книги «Безмолвная весна» Рэйчел Карсон. Запрет ДДТ серьезно повлиял на жизнь птиц. Рэтклифф писал в 1991 году:

Нынешнее состояние популяции сапсана в Великобритании свидетельствует, что после темных дней и мрачных предсказаний начала 1960‑х годов в судьбе этой птицы наступил обнадеживающий поворот. Кто бы мог подумать, что к 1991 году численность сапсанов в некоторых районах превысит численность воронов? В природоохранной деятельности нечасто доводится праздновать успехи; этот случай, вероятно, превзошел даже самые смелые ожидания.

Однако спустя двадцать пять лет после сообщения Рэтклиффа и пятьдесят лет после выхода книги Бейкера успех возрождения сапсана в Британии кажется одновременно более шатким и более устойчивым.

Шатким – потому что преследование хищных птиц достигло в Соединенном Королевстве ужасающих масштабов. В большой степени в этом виновата индустрия отстрела подсадных шотландских куропаток. В Англии почти вымер полевой лунь. Каждый год десятки хищных птиц, в том числе сапсанов, незаконно отстреливаются на угодьях для отстрела куропаток. На возвышенностях большинство популяций сапсана находится в упадке.

Успех кажется устойчивым, потому что все больше сапсанов живет в городах, среди нашей инфраструктуры. До 1980‑х в Британии было зафиксировано всего несколько случаев гнездования сапсана на искусственных сооружениях. Старейшим таким гнездовьем считался Чичестерский собор. В 1991 году на городских постройках гнездились восемь пар сапсанов, в 2002 году – уже шестьдесят две пары. В 2014 году сапсаны гнездились приблизительно на ста восьмидесяти городских сооружениях, включая церкви, радиомачты и градирни частично выведенной из эксплуатации атомной электростанции в Брэдвелле – как раз в этих местах полвека назад наблюдал за птицами Бейкер. Численность сапсана растет в городах по всему миру. В одном только Нью-Йорке насчитывается более шестнадцати гнездящихся пар сапсанов. Они живут на балках мостов, на карнизах окон многоквартирных домов. Из кирпича, стали и стекла получается превосходная сапсанья недвижимость.

Что ж, сапсан оказался превосходным городским приспособленцем, или, по немецкому выражению, Kulturfolger – «следующим за культурой». Эта птица покинула скалы и вслед за нами поселилась на небоскребах и многоквартирных домах, на готических башнях и среди нашей брутальной инфраструктуры. Городские условия благоприятны для соколов. Высокие здания предоставляют как хорошие возможности для охоты, так и безопасные гнездовья. В городах обычно теплее, чем в сельской местности, города лучше защищают от непогоды, а это снижает вероятность смерти от холода и для птенцов, и для взрослых птиц. Если птенец выпадет из гнезда, быть может, человеческие руки вернут его на место и предоставят второй шанс. Самое главное, в городах в изобилии есть добыча – прежде всего голуби (еще один чрезвычайно успешный Kulturfolger). Преследуя добычу в каньонах между многоэтажками, соколы даже изобретают новые охотничьи приемы. Следствием всех этих преимуществ стало то, что городские сапсаны размножаются раньше, чаще и успешнее своих сельских соплеменников.

Сапсаны поселились и в Кембридже – городе, где я сейчас живу. Уже несколько лет пара сапсанов гнездится в глубоком меловом карьере в Фулборне, примерно в полутора километрах от моего дома. Во всем Кембриджшире, не имеющем выхода к морю, не найти места более похожего на морской утес. Время от времени эта пара летает охотиться над центром города; однажды я увидел свою подругу Хелен Макдональд – ее книги о хищных птицах известны на весь мир, – взволнованно, с биноклем в руках бегущей по Пембрук-стрит. «На часовне Королевского колледжа сидит сапсан», – успела сказать она, пробегая мимо. Вслед за первой парой сапсанов еще одна поселилась на библиотеке Кембриджского университета – модернистском шедевре из бурого кирпича, хранящем два миллиона книг. Соколы гнездились на шестом этаже, на карнизе окна, и время от времени окровавленные голубиные перья падали к ногам посетителей библиотеки, когда те проходили через бронзовую вращающуюся дверь. Пожив на библиотеке два года, пара переехала на неоготическое здание XIX века в самом центре города. Их гнездо оказалось всего в шести метрах над асфальтом. Среди уличного гвалта они умудрились выкормить своего единственного птенца.

Сегодня пара обитает на том же здании, удивительным образом оставаясь частью городской жизни. Девять месяцев в году я каждое утро прохожу мимо этой церкви. Соколы используют шпили в качестве наблюдательных пунктов и укромных мест для ощипывания добычи. Если позволяет время, я ненадолго останавливаюсь, прислоняю велосипед к стене, достаю свой мини-бинокль и пытаюсь отыскать сапсанов. И вот – я вижу на восточных шпилях одного из них или даже обоих: кремнево-синяя спина, рябая грудь и подкрылья, а кольца вокруг глаз и лапы – желтые, совсем как у резиновой уточки. Если с колокольни шрапнелью разлетаются голуби, значит, соколы вышли на охоту. Иногда я привожу на этот оживленный перекресток своих друзей или гостей. Я говорю им, что хочу что-то им показать, но не уточняю, что именно. Затем указываю вверх, как дешевый фокусник, показывающий свой трюк. Посмотрите туда, на левый шпиль, – нет, это не горгулья, это сокол-сапсан, да, сапсан, прямо в центре города, так и есть. Мы щуримся, качаем головами, не верим своим глазам и чувствуем, что сапсан одновременно близок и ужасно далек от нас.

Как на этот счет выразился Бейкер? «Труднее всего видеть то, что есть на самом деле».

(Пер. Б. Смурнова)