Я заплатил Дирку положенные двадцать соларов, и мы разошлись по своим делам. Я, однако, не стал возвращать отобранный нож; подозревал, что он мне и самому пригодится – наряду с телефоном, планшетом и револьвером.

Было жаль расставаться с Берлингом, не получив нужную информацию, но раз наш местный писатель интересовался «Травеном», он мог знать, кто пронёс мины на борт. Я решил заглянуть к нему: культурный досуг никому не помешает. Для этого пришлось сесть на антигравитационный трамвай – Дом Шопацкого, это писательское прибежище, находился далеко на севере, у самого шлюза.

Я ожидал увидеть невзрачного академика типа Пиковера, но когда зелёная дверь распахнулась, передо мной предстала статная биологическая женщина чуть моложе тридцати с безупречной смуглой кожей, сексуальными карими глазами под длинными ресницами и шикарной каштановой гривой волос, ниспадающих ей на плечи. Единственное, чем она хотя бы отдалённо напоминала писателя, – это самые настоящие очки, которые встречались мне на Марсе впервые.

– Здравствуйте, – сказал я, широко улыбаясь. – Я Александр Ломакс. Слышал, вы пишете книгу?

– Пытаюсь, – прохладно ответила она. – Я прилетела сюда за тишиной и покоем. – Она скрестила длинные руки на прелестной груди. – Но ко мне ходят, как на паломничество.

– Простите. Я хотел позвонить заранее, но не нашёл в справочнике Дом Шопацкого.

– В этом и смысл.

– Вы ведь пишете о «Б. Травене», я правильно понимаю?

Её тон слегка потеплел.

– Да.

– Я частный детектив. Расследую одно дело, где был замешан корабль.

– Я правда ревностно охраняю своё время, мистер Ломакс. Но как писатель в своих исследованиях я часто прибегаю к помощи других людей – профессоров, докторов, учёных и прочих профессионалов. Поэтому, дабы сохранить кармическое равновесие, я всегда готова протянуть руку помощи – но только тем, кто не пренебрегает своими обязанностями. – Она воззрилась на меня поверх очков; такой взгляд казался мне сексапильным и в старых фильмах, и в жизни. – Невежливо тратить время человека, задавая вопросы, на которые можно ответить самостоятельно. Так что давайте посмотрим, выполнили ли вы домашнюю работу. Почему корабль назывался «Б. Травен»?

В «Гнутом зубиле» иногда собирались любители викторин. Раньше я посмеивался над ними – какой смысл запоминать лишнее, если всегда можно подглядеть в телефоне? Но название действительно что-то напоминало, и…

И те, кто говорил мне бросать тратить время на фильмы, могут заткнуться.

– В честь Б. Травена, – сказал я, – автора романа «Сокровища Сьерра-Мадре», по которому был снят одноимённый фильм.

Соблазнительные губы изогнулись в улыбке, и мы одновременно выпалили:

– «Значки? Нам не нужны вонючие значки!» – Она улыбнулась ещё шире, и я добавил: – Конечно, это неправильная цитата. На самом деле Золотая шляпа сказал: «Значки? У нас нет значков. Нам не нужны значки. Мне не нужно показывать вам вонючие значки!»

Она кивнула.

– Как и «Сыграй ещё раз, Сэм». Этой фразы тоже не было в фильме.

Я изобразил Богарта, который вряд ли производил впечатление в наши дни:

– «Сыграй, Сэм. Ты сыграл для неё, сыграешь и для меня. Если она смогла выдержать это, и я смогу».

– Мистер Ломакс, – сказала она, отступая и жестом указывая на дверь, – не хотите войти?

«Сдаётся мне, это начало прекрасной дружбы», – хотел процитировать я, но решил, что пока слишком рано.

Внутри Дом Шопацкого выглядел крайне уютно. Мебель на Марс обычно не доставляли, а печатали прямо здесь, но тут я заметил настоящее дерево. Из него был сделан в том числе… Я покопался в памяти, подыскивая название: стол с выдвижной крышкой, точно – я такие видел только в кино. На нём стоял красный куб десять на десять; домашний компьютер. Проклятые жестянки можно было сделать и меньше, но тогда люди их просто теряли бы.

Обнаружилась и другая мебель, которую я ни разу не видел в реальной жизни: шкаф для бумаг. Был бы такой у меня, я бы хранил в нём выпивку; даже не знаю, у кого ещё остались бумажные папки.

Я понимал, что мне повезло с её маленьким тестом. Я видел тот фильм сотни раз, а в те времена в титрах указывали только самые главные имена, а не всех подряд ассистентов да техников по голографии. Имя автора я приметил из-за единственного инициала: «Б. Травен». Фильм, повествующий о поисках золота в Мексике, действительно интересно перекликался с охотой за окаменелостями на Марсе.

Но если бы роскошная писательница спросила нечто более тривиальное – «Как меня зовут?» – я бы не ответил. К счастью, детективные способности помогли, поскольку обнаружился ещё один шкаф, который я никогда не видел используемым по назначению: книжный. Обычно на полках стояли диковинки, предметы искусства или – особенно здесь, на Марсе, – интересные камни и окаменелости. Но этот, из красновато-коричневого дерева нехарактерного для местных материалов тёплого оттенка, был частично заставлен настоящими печатными книгами – без сомнения, это самое большое собрание на Марсе.

Первые две полки занимали тома Ставроса Шопацкого с броскими названиями вроде «Своенравный спаситель», «Берега смерти» и «Вольные пираты». Остальные книги тоже были сгруппированы по авторам, но не в алфавитном порядке. Хаякава, Чавес, Торков, Коэн.

– Это всё писатели, которые здесь проживали? – спросил я.

– Да, – ответила она, кивнув прелестной головкой. – В качестве личных вещей мы обязаны привезти с собой не менее пяти килограммов собственных книг. Если они существуют только в электронном формате, нужно напечатать физические копии.

Мой взгляд остановился на второй снизу полке. Она была наполовину пуста, а книги подпирала странная маленькая штуковина, похожая на перевёрнутую букву «Г». На корешках трёх последних значилось имя Лакшми Чаттерджи. Я нагнулся и достал последнюю книгу: «Лунапорт: доблесть и независимость».

– А теперь вы, значит, пишете о «Б. Травене»?

– Именно.

– Я пытаюсь выяснить, кто пронёс взрывчатку на борт.

– А, да, – сказала она. – Мины. – Она прошла в гостиную и жестом предложила присесть. Я надеялся, что она займёт зелёный диван, где мы могли бы сесть вместе, но она опустилась в такого же цвета кресло.

Я откинулся на угол дивана и забросил ноги на валик.

– Сколько ещё планируете пробыть на Марсе? – Вопрос не имел никакого отношения к расследованию.

– Ещё семьдесят один день.

Я улыбнулся.

– Дни считаете?

– Тогда прилетает следующий писатель; я сяду на корабль, который его привезёт.

– Не терпится вернуться домой?

– Не сказала бы. Мне здесь нравится.

– А где для вас дом?

Лакшми скрестила длинные ноги. Она была одета в облегающие брюки, ткань которых напоминала чёрную кожу, и такой же облегающий чёрный топ.

– Дели. – Она взглянула на настенные часы. Аналоговые; у меня всегда уходила вечность на их расшифровку. Но намёк был понятен, и мне следовало поторопиться.

– Так вы знаете, кто пронёс мины на борт «Травена»?

– Конечно. Это был Уиллем Ван Дайк, тот самый помощник из второй экспедиции Вайнгартена и О’Райли.

Я покачал головой.

– Я видел список пассажиров. Его там не было, если он не сменил имя.

– Он не был пассажиром, – сказала Лакшми. – Он работал на корабле.

– Погодите, это он был тем чудовищем? Который размораживал пассажиров и издевался над ними?

– Нет, нет. Он был вторым боуменом, запасным. Обычно они проводят полёт в гибернации, и будят их только в экстренных случаях.

– А, – сказал я. – Вы знаете, что с ним стало?

– Разумеется. Об этом будет рассказано в книге.

Я вопросительно взглянул на неё.

– Ну так?

Она склонила голову и убрала с глаз пышные волосы.

– Я пришлю вам приглашение на презентацию.

Я одарил её своей самой очаровательной улыбкой.

– Пожалуйста, Лакшми. Мне правда очень интересно.

Она на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Вы знакомы с историей космических перелётов?

– Относительно. Что-то помню из школы. – Кроме того, что было по пятницам.

– Значит, вы слышали, что раньше учёные считали освоение Марса невозможным?

– Это когда?

– С 1970-х годов вплоть до… скажем, 2030-х.

– Почему?

– Из-за радиации.

– Серьёзно?

– Ага. Атмосфера и магнитное поле Земли защищают планету от солнечной и космической радиации. Считалось, что без них за время перелёта и пребывания на поверхности Марса космонавты подвергнутся слишком большой дозе облучения.

Я улыбнулся.

– Ну что, выключим свет и проверим, не начали ли мы светиться?

– Вот именно. Это было смехотворное утверждение. Учёные, которые его выдвигали, либо лезли не в свою область, либо намеренно вводили людей в заблуждение.

Я вскинул брови:

– А смысл?

– Борьба за территорию. Да, на Марсе действительно больше радиации – настолько, что каждый год жизни под куполом увеличивает вероятность заболеть раком в ближайшие тридцать лет на целый процент. Учёные, считавшие рак главным препятствием, все либо разрабатывали беспилотные зонды, либо собирались вечно болтаться на околоземной орбите. – Она подумала. – Кто-нибудь из ваших знакомых курит табак?

– Бабушка курила.

– Так вот. Если бы она переехала на Марс, но оставила сигареты на Земле, у неё было бы меньше шансов заболеть раком.

– Хорошо, – сказал я. – И что дальше?

– А то, что вероятность заболеть из-за космических перелётов или жизни на Марсе невероятно мала. С другой стороны, разбогатеть на окаменелостях тоже практически невозможно, и всё же люди богатеют. Что ж, с ископаемыми Ван Дайку не повезло – их нашли Вайнгартен и О’Райли, а его просто прихватили с собой. Бедолага выиграл в другой лотерее: стал тем одним человеком из тысячи, у которого развился рак из-за космических перелётов.

– А что потом? – спросил я.

– Это я и пытаюсь понять. Упоминания о смертельном диагнозе обрываются тридцать лет назад. Разумеется, он знал, где находится Альфа-залежь, и хотя Вайнгартен с О’Райли его обманули, у него наверняка осталась парочка хороших окаменелостей. Подозреваю, он давно мёртв, но на вырученные деньги он должен был уйти с шиком.

– Он не мог загрузить сознание в другое тело?

– Да, ему могло хватить денег, но я сомневаюсь. Не забывайте, с того момента прошло уже тридцать лет. Ван Дайк был крайне религиозен. Он верил в бессмертие души и считал, что душа не может жить в искусственном теле. Таких людей в те времена было много. Даже сейчас в Штатах остались желающие оспорить прецедент, которым послужило дело Дарксен против Хоксворта.

Мне было всего двенадцать, когда обезумевший террорист застрелил президента Ванессу Дарксен. Спасти её тело не удалось, но Говард Слэпкофф успешно убедил главу администрации президента перенести её сознание в искусственное тело: так она могла провести остаток срока в качестве трансфера и не передавать управление государством вице-президенту, который, по всеобщему мнению, совершенно не подходил на роль преемника. К тому моменту Дарксен уже была переизбрана на второй срок и не могла претендовать на третий, но многие эксперты утверждали, что трансфер бы победила, если бы могла баллотироваться по закону. Со стороны Говарда Слэпкоффа это был гениальный шаг. За Дарксен следил весь мир. Каждое её слово, каждое действие рассматривалось под микроскопом в попытке понять, изменилась ли она после переноса, и большинство, помимо идеологов противоборствующих партий, сошлись во мнении, что она осталась прежней; так и началось всеобщее признание трансферов как тех же людей, что и до переноса.

– Понятно, – сказал я. – Спасибо за помощь.

Она сняла длинную ногу с колена и встала.

– Что-нибудь ещё вас интересует? Мне правда нужно вернуться к работе.

– Нет, – сказал я. – Но спасибо.

Приподняв несуществующую шляпу, я с немалым сожалением покинул Дом Шопацкого и отправился в унылый подкупольный мир.

* * *

Остаток дня я провёл в поисках информации об Уиллеме Ван Дайке. Несмотря на революцию конфиденциальности 2034 года, направленную на обеспечение сетевой анонимности, обычно люди всё равно оставляли в интернете немало следов. Но только не Уиллем Ван Дайк – по крайней мере, не тот Уиллем Ван Дайк, который был нужен; имя оказалось до чёртиков популярным. Рори Пиковер и Лакшми Чаттерджи не обманули: тридцать лет назад его след обрывался. Бесспорно, он мог просто уехать в глушь и умереть, но я не нашёл извещения о смерти.

С наступлением сумерек я отправился в центр, где жил Рори Пиковер. Когда он впустил меня и мы расположились в гостиной с жёлтыми стенами, я сразу перешёл к сути:

– Ты обещал отвезти меня к Альфе.

Пиковер посмотрел на меня немигающим взглядом. Я ответил таким же, но стеклянные глаза не боялись прямого воздействия сухой атмосферы, и в гляделки он выиграл. Но я не собирался сдаваться.

– Серьёзно, – сказал я. – Мне нужно её увидеть.

– Там не на что смотреть, – ответил он.

На самого Пиковера тоже смотреть не хотелось; кожи на его лице до сих пор не было.

– Я понимаю. Но мне не удалось отследить Ван Дайка, а там может найтись ключ к разгадке.

– Хорошо, – сказал Пиковер, удивив меня; я ожидал долгого спора. – Поехали.

– Прямо сейчас?

– Да, конечно. – Он поднялся. – На улице темно; я не хочу, чтобы ты распознал ориентиры, так что это будет моей первой защитой. Вторая заключается в том, что тебе придётся поляризовать шлем скафандра, чтобы хуже видеть в темноте. Третьей будет извилистый маршрут, которым мы отправимся, а четвёртой – твоя усталость. Я рассчитываю, что ты уснёшь во время пути – пожалуй, даже советую, поскольку добираться нам несколько часов и до рассвета мы всё равно ничего не добьёмся.

Я надеялся заглянуть вечером в «Гнутое зубило» к Диане, но он согласился отвезти меня к Альфе; уже что-то.

– Ладно, – сказал я, тоже вставая.

– Чудесно. Уборная в той стороне, старина, – советую облегчиться перед выходом, только…

– Что?

– Нет, ничего. Я уже несколько месяцев не пользовался туалетом – трансферам он ни к чему. Надеюсь, я не забыл смыть.