На похороны Сергея Евгеньевича Герман не успел. Приехал спустя неделю после его смерти – пока сообщили, да пока добрался из Владимира.

– Дорога – звездец, – коротко поздоровавшись, прокомментировал вышедшему встречать Вадиму, – чем дальше, тем хуже. Надо все-таки что-то с покрытием думать… Проводишь?

– Да. Идем. – Высказывание о том, что Герман мог бы начать с извинений, Вадим решил проглотить. Потом. Сейчас неуместно.

Вдвоем они постояли у свежего могильного холмика в институтском парке. Здесь хоронили тех, кто умер после того как все случилось, погибшие в день катастрофы покоились в братской могиле поодаль.

Герман скинул капюшон, подставив обнаженную голову дождю. Фонарь, захваченный Вадимом, осветил сваренный из металлических прутьев крест, ограду и выгравированную на блестящей табличке надпись: «Завадский Сергей Евгеньевич. Любим, скорбим». Эмблему Института под надписью – схематическую модель атома внутри спирали.

– Ты был настоящий боец, – обронил вдруг Герман. Вынул из кобуры пистолет. Ненадолго замер, глядя на табличку. – Ты отдал свою жизнь, чтобы мы жили. Мы будем помнить тебя всегда.

Вадим сумел не вздрогнуть от раскатившегося над могилой выстрела. Рвущийся с губ вопрос – что это за слова, зачем? – тоже сумел задавить. Молча смотрел, как по коротким, зачесанным назад волосам Германа скатываются дождевые капли. Герман смотрел перед собой.

– Я родного-то отца ни разу не видал, – признался вдруг Вадиму он. – И на отчима с детства бычился… А к Евгеньичу прикипел. Большой души был человек. И мужик настоящий. – Герман надвинул капюшон. – Идем, что ли?

Вадим кивнул.

– Пацан-то ваш как?

Мужчины возвращались ко входу в Бункер. Вадим, поверх накинутой плащ-палатки, держал над головой зонт. Герман от зонта отказался.

– Кириллу лучше. Спасибо, что интересуешься.

– Вадик. – Герман остановился. – Так было надо.

– Для чего?! – вскинулся Вадим. Он тоже остановился. – У тебя почти сотня бойцов, в плену оказались всего трое. А Кирилл – талантливейший парень, ты не представляешь, на что способен его мозг! О чем ты только думал?

Зонт из-за усилившегося ветра так и норовил воткнуться Герману в лицо, Вадим с трудом удерживал его над собой.

– О том, что я сам на солнце горел. – Голос Германа похолодел. – В отличие от тебя, знаю, каково это! Сотня, две, десяток бойцов – да сколько б ни было! Это до того, как все случилось, людей не считали – хоть тысячу положу, но своего добьюсь, а бабы еще нарожают, тогда другими мерками мерили. Я не из тех времен! И я за своих – горой, ясно? Это тебе они все – на одну рожу, а я каждого знаю, и за каждого голову положу. Твоего пацана Толян не тронул бы. Моих – заживо на солнце бы выкинул. Так понятно?

– Не думаю, что это тебя оправдывает. – Вадим в очередной раз попытался удержать рвущийся из рук зонт.

– А я и не оправдываюсь. – Герман перехватил зонт, твердой рукой пристроил над головой Вадима. – Пошли… И не жду, что ты мне за такую подставу спасибо скажешь. Просто объясняю – повторись это все, я поступил бы так же. А пацан ваш и правда хорош. Сам выкарабкаться сумел, и Толяна, считай, без козырей бы оставил, если б тот выжил. А так, мы еще и этого упыря задавили… Ты хоть знаешь, что сейчас в Цепи творится? – Герман повернул голову, требовательно заглянул Вадиму в глаза. – Знаешь, что народ во Владимир со всей Цепи валит, как прознали, что Толяна больше нет? Из крупных поселков не лезут, а из мелких, голодных – только успевай принимать да дома пустые подыскивать. Благо, работы всем хватит… Уф-ф.

Они приблизились ко входу в Бункер, датчик движения включил прожектор. Герман сложил и отряхнул от капель зонт, зашел под навес с привязями для лошадей – адапты, приезжая, оставляли их тут, – ослабил завязки капюшона. Привязанный под навесом жеребец, почуяв хозяина, заржал.

– Ч-ш-ш. – Герман потрепал коня по морде. – Погоди, Буран, скоро поедем. – Вытащил сигареты, явно не собираясь спускаться под землю.

– Подожди, – оторопел Вадим, – что значит – скоро поедем?

– Да хотел до своих добраться. – Герман закурил. – Как раз до рассвета успею. Я ж только с Евгеньичем попрощаться приехал. А так – и во Владимире дел полно, и дома уж сколько не был. Иннка одна надрывается – благо, хоть молодняк подрос. С посевной справятся, тьфу-тьфу. – Герман постучал по деревянной ограде навеса.

– И ты… даже не хочешь задержаться, чтобы объясниться?

– Дак, Евгеньичу я уже ничего не объясню. – Герман мотнул головой в сторону кладбища. – Разве что на том свете сочтемся… Пацан ваш не хуже меня отдупляет, что к чему, сам это все придумал, сам разыграл, как по нотам. Молодец, крепкий оказался… Грише привет передавай. А с тобой – вроде всё решили? Или еще формальные извинения принести надо?

– То есть, неформальные извинения ты приносить не готов? – Вадим почувствовал, что закипает. – По-прежнему считаешь себя правым? Не считаешь свой поступок кощунством, а то, что с твоего попущения творили твои питомцы – мародерством?

– Нет, – отрезал Герман. – И я объяснил, почему. А, если ты не хочешь понимать, то не мои проблемы… Вадик. – Герман выдохнул дым. – Пока Евгеньич был жив, он нас с тобой разводил. Я его уважал, ты уважал – лбами мы не сталкивались, хотя поводов было до хрена. Мне тебя не понять, тебе меня… Ну, так и топчись оно конем. Нам, слава богу, не в одной команде играть. Сейчас, ясное дело, в Бункере рулить будешь ты – окей, принято. Я со своей стороны ничего не отменяю, как было всё при Евгеньиче, так пусть и остается. Продукты – как возили, так и будем возить. Лекарства, генераторы – что дашь на обмен, буду забирать. То, как оно с пацаном вашим вышло – надеюсь, в первый и последний раз, хотя зарекаться не берусь. А так – вам свое, нам свое. Мне – пахать да сеять, тебе – думы думать. С вакциной, прости-господи, дальше ковыряться… Хоть я, чую, вряд ли до нее доживу. – В последних словах Германа отчетливо прозвучала насмешка.

– То есть, если я сейчас скажу, что вакцина почти готова, ты не поверишь? – вырвалось у Вадима.

Представляя себе, как преподнесет Герману эту новость, он собирался остаться спокойным и даже небрежным. Но не вышло, в голосе прорезалось торжество.

– Если скажу, что риск, на который ты отправлял своих питомцев, оказался оправданным? Что с реагентами, добытыми в Новосибирске, мне удалось оживить детородные клетки? Что… ну, дальше сложно, ты не поймешь. Грубо говоря, так: работы еще много, но дальнейшие шаги понятны. Мы перестали быть слепыми котятами, Герман! Я сделал это. Сделал!

– Да ладно? – Герман, с окурком в откинутой руке, подался вперед. – Всё?! Вакцина – есть?!

– Пока нет, впереди много работы. Но будет, сейчас я в этом уже не сомневаюсь.

– Ну… то есть, все-таки не зря. – Герман быстро взял себя в руки. Кинул окурок в привязанную к ограде консервную банку. Протянул Вадиму руку, крепко сжал его ладонь. – Поздравляю! – заглянул Вадиму в глаза, давно так не делал. Вадим под холодным блекло-голубым взглядом всегда почему-то неуютно себя чувствовал. – Знаешь, а я ведь тоже не сомневался. Если б сомневался, не отпустил бы тогда ребят… А вот верил, что ты своего добьешься! С твоей-то упертостью, у вакцины шансов не было. – Герман подмигнул. Деловито выпрямился, засунув руки в карманы, прислонился к ограде. – Дальше что?

– То есть? – Вадим растерялся.

– Ну, вакцина есть, ты только что сказал. Не сегодня – окей, через год, – но появится. Дальше что? Как это все будет-то? Ты нам пилюлей отсыплешь, или как?

– Нет. – Вот тут уже началась скользкая почва, Вадим говорил медленно, взвешивая каждое слово. – Видишь ли… Процесс воспроизводства нельзя пускать на самотек.

Герман нахмурился:

– Это как? Трахаться под твоим приглядом, что ли?

– Боже, что за чушь! Нет, конечно. Генетический материал уже собран, я начал готовиться давно. Через месяц-два будет готов инкубатор – работы идут, они оказались не такими уж сложными. Несомненно, еще пройдет какое-то время. Весьма вероятно, что первые оплодотворения окажутся неудачными… Но рано или поздно мы увидим дитя новой эры! Человека, родившегося после того, как все случилось. За это я готов поручиться.

– Угу. – Герман прикурил новую сигарету. – Инкубатор, значит. А без него, стало быть, никак? Естественным, то есть, путем?

– Никак. – Вадим ответил чуть позже, чем следовало. Или чуть быстрее, чем следовало, с Германом не угадаешь.

– Врешь, – уколов его пристальным взглядом, определил Герман. – Хочешь то, что получится, у себя растить? Такими людьми, как тебе надо – вроде пацана вашего несчастного? Для того и «материал» запасал?

– Я не…

– Всё, Вадик. – Герман поднял руки. – Врешь, не врешь – у меня, один хрен, мозгов не хватит на то, чтобы лекарство сотворить. – Он не спеша застегнул комбинезон, надвинул капюшон. Взял коня под уздцы. – А это значит, только тебе решать, что дальше делать. Я тут влиять не могу, не воевать же с тобой. Был бы старик жив, – Герман кивнул в сторону кладбища, – глядишь, по-другому бы поговорили. А сейчас в Бункере ты за пахана… Ладно. Я поехал, делов полно. Не тех, которые через двадцать лет, а тех, что сейчас делать надо. – Взбираясь в седло, подмигнул: – А как понадобится за дитями новой эры горшки выносить, свисти! По этой части, слава богу, опыт богатый.

Бункер. 182 дня после возвращения. Кирилл

– Сергей Евгеньевич просил передать тебе вот это. – Григорий Алексеевич протянул Кириллу тетрадь в коричневом переплете. – Он знал, что ты изучаешь архивы. Я догадываюсь, почему не подошел к нему с прямым вопросом – жалел старика, и за это, от меня лично, огромное спасибо. Дал человеку умереть спокойно… Кто руководил Институтом, уже знаешь?

– Да. – Кирилл протянул руку, взял тетрадь. – Знаю. И вам тоже вопросов не задаю. Все ответы, насколько я понимаю, здесь?

– Наверное. Не читал. – Григорий захлопал по карманам в поисках сигарет. – Все, что могу сказать – не смей осуждать Сергея! Это золотой человек. Был… Ясно?

– Вы могли бы не говорить. – Кирилл поднялся. – И я не собираюсь никого осуждать. Я уже понял… что люди слишком разные. И у каждого – своя правда.

Дневник Сергея Евгеньевича начинался со слов:

«Я сумел спасти Кирюшу».

***

Жена Сергея Евгеньевича и мать Кирилла подругами стали задолго до того, как оказались в Институте. Они вместе учились в школе, вместе поступили в университет, свадьбы сыграли с промежутком в месяц. Только детьми обзавелись в разное время – Кирилл, поздний долгожданный ребенок, родился, когда сын и дочь Сергея Евгеньевича уже заканчивали школу.

Семьи дружили. Хотя отец Кирилла, сделав головокружительную карьеру, к сорока годам возглавил ведущие проекты Института, а Сергей Евгеньевич выше заведующего лабораторией не поднялся.

«… Разумеется, Володя предлагал мне другие варианты. Но мы оба хорошо понимали, что административное кресло мне претит, а своего потолка, как ученый, я достиг. В отличие от него. Вот уж кто никогда не жаловался на отсутствие идей! И замечательно умел заряжать своей работоспособностью других. Володя был удивительно талантлив – и по Кирюше уже сейчас можно сказать, что это достойный сын своего отца. От Юли, впрочем, мальчик тоже многое перенял. Доброту, непосредственность, веру в хорошее. Желание помочь всем и каждому… Даже не знаю, на кого из них, отца или мать, Кирюша больше похож…»

В день, когда все случилось, отца Кирилла в Институте не было, улетел на конференцию. Мать погибла сразу, как и жена Сергея Евгеньевича.

Выжившие сотрудники Института срочно перебирались в Бункер – знали о его существовании не все, и Сергею поневоле пришлось стать одним из проводников. Мысль о том, что происходит сейчас с его собственными детьми – на каникулы оба уехали в деревню к теще – Сергей пока отложил. О Кирюше вспомнил, заметив в руках у одной из сотрудниц фотографию малыша в ярко-синей курточке. Такой же, как у Кирюши…

Детский садик – вот он, через дорогу. Бежать недалеко. Сергей надел костюм радиационной защиты. Выжил, очевидно, благодаря ему, хотя долго лежал потом с высокой температурой.

«Может, и моих кто-то… Вот так…»

До тещиной деревни он сумел добраться лишь через год. Чтобы узнать, что коттеджный поселок смыло потопом, ни одного живого человека в радиусе тридцати километров не осталось.

«… Они все плакали – все, кто выжил. Воспитательницы и нянечки, судя по всему, погибли сразу. Все тянули ко мне руки… Но я искал Кирюшу. И нашел. Вместе с ним подхватил еще двоих малышей, чьи кроватки стояли рядом, больше не унес бы. Завернул всю троицу во второй комбинезон. Прокричал детишкам, чтобы выбегали в коридор, и бросился прочь. Плач тех, кто остался, до сих пор стоит у меня в ушах.

… Верующие люди полагают, что есть некий высший суд. Там, дескать, каждому воздастся по делам его… Ну что ж, ждать осталось недолго. Скоро я доподлинно узнаю, совершил в тот день подвиг или преступление. Когда мы вернулись в детский сад – в этот раз со мной пошел Михаил – живых там уже не было.

… Собирался ли я рассказать тебе обо всем? Разумеется, собирался. Когда-нибудь, потом. Когда ты станешь взрослым… Тот непостижимый факт, что повзрослел ты, едва перешагнув порог Бункера, осознал, к сожалению, слишком поздно.

А вот Герман от своих воспитанников ничего не скрывал. Когда я выяснил, что всем до единого ребятам известно, что они – «приютские», и когда-то от многих из них отказались собственные родители, у нас состоялся очень тяжелый разговор. Герман тогда ответил просто: «Пусть лучше узнают от меня, чем какая-нибудь сволота в рожу ткнет». Герман никогда не боялся жестоких решений – так же, как и твой отец.

Володя тоже ничего не боялся. Он был одержим познанием. Идеей сверхустойчивого материала грезил еще с университетских времен.

«Представляешь, Серж, что это даст? Представляешь, какие это перспективы для науки?»

Тогда мы – я, твоя мама, наши друзья – только по-доброму над ним посмеивались. А Володя работал. Думал и творил, ни на секунду не останавливаясь.

«Ты знаешь, я верю, что Менделеев изобрел таблицу во сне, – признался он как-то. – Мне тоже иногда такое снится… Ух! Вставай да записывай».

Мы смеялись – а он записывал. На конференцию, в день, когда все случилось, полетел с уже готовым открытием.

… Я долго не связывал эти два события. Отталкивал от себя, возможно… Не хотел их связать. Боялся оказаться правым. Сейчас, когда до смерти остались считанные часы, бояться уже нечего.

Мне рассказывают, сколько времени ты проводишь в архивах. Я знаю, что ты умный мальчик, и о многом догадался без моего участия. Рано или поздно ты придешь к тем же жестоким выводам, что и я… Так вот. Я хочу, чтобы ты знал: я ни в чем не виню Володю. Я до сих пор не уверен в том, что его открытие и то что случилось – связанные вещи. И, как бы там ни было, сын за отца не в ответе. Я пишу это лишь потому, что внезапно понял: Герман был прав. Рассказывая своим ребятам о том, что когда-то их предали, был прав. Тем самым он помог им стать сильнее. Разъяснил, к чему готовиться. Показал, каким жестоким может быть окружающий мир – и, боюсь, в нынешних условиях это единственный верный путь. А мое время и время таких, как я, очевидно, закончилось в день, когда все случилось.

… Лишь тебе решать, каким путем пойдешь ты. Стоит ли рассказывать жестокую правду Олегу и Даше – о том, что выжили они исключительно потому, что повезло оказаться рядом с тобой, или позволить им дальше верить в то, что вокруг есть просто добрые люди – решать тебе. Я же, прости, умываю руки, поскольку более не считаю себя вправе советовать. Обо мне не горюй, я ухожу без сожалений.

Будь счастлив, мальчик мой.

С любовью

Сергей».

На этом дневник заканчивался. Между страниц Кирилл нашел фотографию: мужчина и женщина на берегу моря.

Мужчина обнимает женщину за плечи. Женщина подняла на руках, показывая камере хохочущего малыша в панамке. Перед ними на песке крупными буквами прочерчено: «Кирюше – 1 год! Ты станешь настоящим ученым! Ура!!!»