Мудрец сидел в вагоне второго класса; у ног его стоял заграничный чемодан, в который были стыдливо спрятаны китайские туфли из синей парчи. Все время, пока поезд стоял на Восточном вокзале, Мудрец думал о том, какое великолепное средство передвижения придумали люди. «Ни лошадей не нужно, ни ослов! Мои предки даже не видели поезда, а я не только вижу, но и еду в нем, значит, я умножаю славу предков! Правда, изобрели паровую машину ученые, но чего бы она стоила без наших похвал?» Он оглядел окружающих пассажиров: одни широко зевали, как зевают только в путешествии, словно перед этим несколько ночей не спали; другие делали вид, что читают развлекательную литературу, которой торгуют на вокзалах, а сами не сводили глаз с ног своих соседок; третьи держали в зубах дорогие сигары и каждую минуту вытаскивали золотые часы… Что за пошлятина, просто противно! Чжао Цзы-юэ посмотрел на свой заграничный чемодан и почувствовал, что только он, Мудрец, имеет право ехать во втором классе.

«Мо Да-няню вообще-то можно верить, но… – паровоз дал два свистка, – Оуян расстроится, что я так неожиданно скрылся. – Поезд с грохотом промчался по мосту. – Как же быть с Ван? А, думай не думай, все равно бесполезно!» Он взглянул в окно: дома, деревья, телеграфные столбы – все убегало назад и навевало тоску.

Наконец поезд подошел к Ланфану. Здесь все для Мудреца было ново, интересно, поэтому он, как можно глубже запрятав мысли о прошлом и исполнившись надежд, стал думать о будущем: «Получил ли Чжоу Шао-лянь мое письмо? Вроде бы должен получить – ведь я отправил заказным. Сколько взять носильщиков? Для одного чемодана двух, пожалуй, хватит?

К счастью, кроме пары туфель, там почти ничего нет. Взять рикшу или такси? Конечно, такси. Пассажиру второго класса ехать на рикше просто неприлично…»

Поезд остановился в Тяньцзине – на вокзале, который по ближайшему местечку назывался Головой старого дракона. Пассажиры вытаскивали вещи, выбрасывали билеты, звали носильщиков, смотрели на часы, постепенно переставали зевать. Только Мудрец сидел с невозмутимым видом, дожидаясь, пока носильщики удостоятся чести взять его чемодан. Окружающая суета вызывала у него лишь презрительную усмешку: «Невоспитанные!»

– Цзы-юэ, Цзы-юэ! – донесся с платформы неожиданно резкий и противный голос – будто пила заскрежетала по металлу.

Мудрец выглянул в окно и увидел Чжоу Шао-ляня, пробиравшегося к вагону. На нем была синяя студенческая форма и восьмиугольная шапочка с восемью триграммами [31], вышитыми золотом. «Ни дать ни взять разбойник из секты восьми триграмм!» – подумал Мудрец и крикнул, сдерживая смех:

– Позови носильщика, старина Чжоу, у меня чемодан!

Чжоу Шао-лянь, нелепо вскинув тонкие, как соломинки, ноги, с риском для жизни влез в вагон и пожал Мудрецу руку. Морщины вокруг его глаз чуть-чуть разгладились, нос слегка приподнялся, и с лица исчезло плачущее выражение. Он хотел было взять чемодан, но Мудрец запротес- товал.

– Не надо, подождем носильщика! – Он, разумеется, заботился не о Чжоу Шао-ляне, а о собственном престиже.

– Он не тяжелый, этот золотистый чемодан. И кажется совсем пустым, – продекламировал Чжоу, взял чемодан и пошел к выходу.

Немного помолчав, он спросил:

– Благополучно ли прошло путешествие, мой мужественный земляк?

– Не очень… – буркнул Мудрец, раздосадованный больше всего тем, что его заставили обойтись без носильщика.

Когда друзья спустились с платформы, Мудрец все же наверстал упущенное, вырвавшись вперед и махнув рукой таксисту. Чжоу Шао-ляня он пропустил в машину первым, самодовольно огляделся и, придерживая дверцу, небрежно бросил:

– Французский сеттльмент, университет Волшебных перемен!

Этот университет был знаменитым учебным заведением, созданным для изучения «Книги перемен» и приведения в соответствие с ней всей науки и философии. Почтенная «Книга перемен» (я люблю называть почтенными не только старых людей, но и старые вещи) на протяжении всей истории Китая неизменно считалась вместилищем триграмм и прочей мистики, и только университет Волшебных перемен поднял ее на должную, недосягаемую высоту. Различные изобретения, над которыми днями и ночами корпели жалкие заморские черти, были разбиты в пух и прах с помощью великого предела, первозданного хаоса, неба, земли и других даосских понятий. Хотя со времени основания университета прошло всего три года, больше тысячи западных ученых уже покончили с собой, так как университетские мудрецы поместили плоды их тяжких трудов в волшебный тигель, затем посмотрели на них в зеркало, отражающее оборотней, и обнаружили, что эти открытия вовсе не открытия, что все они давным-давно описаны все в той же почтенной книге. Ну, скажите, что еще оставалось невоздержанным рыжеволосым чертям, как не покончить с собой? (В скобках заметим, что так называемое зеркало, отражающее оборотней, было особым зеркалом, сконструированным в университете Волшебных перемен на основе мужского и женского начал и увеличивающим изображение в тридцать шесть тысяч раз.)

Заморские черти, занимающиеся философией, не умеют строить машин; изучающие энтомологию не знают истории человечества… Словом, возможности их ограничены. Ухватившись за какую-нибудь науку, они жуют ее до самой смерти и не могут пронизать все единым стержнем. А «Книга перемен» способна дать исчерпывающий ответ на любой вопрос, будь то философский или научный; ее шестьдесят четыре гексаграммы могут объяснять устройство механизмов, наблюдать за небесными светилами, оперировать людей и так далее и тому подобное. Справедливость этого признают не только преподаватели университета Волшебных перемен, но и многие заморские черти, которые приезжали в Тяньцзинь и, плача от умиления, без устали целовали древние остроносые туфли ректора. Во время празднования третьей годовщины университета, когда в актовом зале была выставлена «Книга перемен», она вдруг стала излучать золотое сияние, вознесшееся прямо в небеса. Гринвичская обсерватория увидела это сияние и доложила о нем английскому королю, сказав, что оно идет с Востока и предвещает несчастье британской короне. Король от страха помертвел, обнародовал перечень всех своих преступлений, а одновременно послал к Гонконгу двенадцать непобедимых военных кораблей для демонстрации британской мощи.

В университете Волшебных перемен было восемь факультетов, по числу триграмм: философский, литературный, психологический, геологический, механический, электромеханический, педагогический и политический. Первые два года все студенты хором читали «Книгу перемен», только после этого начиналась специализация. Распределение по факультетам проводил сам ректор с помощью гадательных костей. Учебные программы строились на основе шестидесяти четырех гексаграмм. Боясь нарушить авторское право и впасть в кощунство, я не решаюсь воспроизвести эти священные тексты; к тому же смысл их так глубок, что простому смертному все равно не понять. Приведу лишь несколько упрощенных объяснений.

Скажем, на геологическом факультете гексаграммы неба и земли, представляющие собой шесть сплошных и шесть прерывистых линий, толковались как земная кора в разрезе. Перерывы в линиях – наиболее наглядное изображение трещин в коре. Если линии провести вертикально, это будет означать вид земной коры сбоку. Слова из «Книги перемен»: «Девятого числа ныряющий дракон бесполезен» и «Второго числа увидеть дракона в поле» – это, без сомнения, свидетельство о древних животных, превратившихся в окаменелости, а цифры «девять» и «два» указывают на слои, где их следует искать. Ведь не написано же здесь о «ныряющей кошке» или о «кошке в поле»!

На механическом факультете те же гексаграммы использовались для обозначения винта и гайки. Непрерывные линии – это, конечно, винт, а прерывистые – гайка, в которую он вкручивается. На электротехническом факультете они свидетельствовали о том, что уже в Древнем Китае знали о прямом и переменном токе, о положительном и отрицательном полюсах, а также о телеграфе, который изобрел мифический император Фу-си, начертав его на костях, предназначенных для гадания. Гексаграмма неба – это, бесспорно, передатчик, а гексаграмма земли – приемник. Все шестьдесят четыре гексаграммы могут быть использованы еще и как телеграфный код, подобно тому как в Европе используется точка и тире.

Короткие, оборванные фразы в «Книге перемен» опять-таки похожи на сокращения в современном телеграфе. Например, фразы: «Выгода тяготеет к большим людям», «У выгоды свой путь», «Выгода вливается в большие потоки» – означают, что человек по имени Выгода встретил больших людей, пустился в путь и переправился через широкую реку. Кто такой Выгода – древний король банкиров или угольный король, – определить пока трудно, но ясно, что он большой человек, заслуживающий доверия и неспособный прогореть, поскольку в «Книге перемен» несколько раз говорится: «Выгода бывает устойчивой».

Здания университета были построены по образцу гексаграммы «невежество», в которой вторая и шестая черты – целые, а четыре разорваны пополам. Такая планировка должна была иллюстрировать тезис: «Не я ищу неразумных отроков, а неразумные отроки ищут меня». Это означало, что все учащиеся здесь обязаны подчиняться определенным правилам, а непокорные могут убираться; если ты пришел сюда – совершенствуйся, иначе и приходить незачем. Благодаря этому основополагающему принципу (а также удачно выбранному геомантами местоположению, при котором университету покровительствовали и ветры, и воды) студенческие волнения, прокатившиеся по всей стране, не коснулись только университета Волшебных перемен и его преподаватели могли спокойно наслаждаться игрой на древних лютнях.

В первой шеренге домов стояли канцелярия, ректорат и комнаты преподавателей, в пятой – студенческий пансион и библиотека, а в остальных размещались факультеты. Стена, окружавшая территорию университета, была разрисована триграммами, на башне главных ворот висел талисман – символическое изображение великого предела, то есть мужского и женского начал. Неожиданно все эти на первый взгляд обычные украшения сыграли свою фатальную роль: не прошло и двух лет, как процветающий французский банк напротив университетских ворот начисто разорился. И хотя французские черти наотрез отказались признать чудодейственную силу талисмана, факт был налицо, и все пришли к единому мнению, что со временем университет Волшебных перемен безо всяких солдат и оружия сокрушит крупнейшие державы мира.

Въезжать в ворота такого заведения на заморской машине было попросту опасно, поэтому Мудрец расплатился с шофером, Чжоу Шао-лянь подхватил чемодан, и они пошли к студенческому пансиону пешком. Правда, духи и черти вокруг не завывали, но от мрака одиночества и запустения Мудреца прошиб холодный пот.

– Сколько здесь студентов? – испуганно спросил он.

– Пятнадцать.

– Всего-то? И им не жутко на таком большом дворе?

– Ворота защищены символом великого предела, так что бояться нечего! – убежденно ответил Чжоу Шао-лянь.

Мудрец немного осмелел и молча последовал за приятелем в пансион. В комнате Чжоу Шао-ляня стояли деревянная кровать, старинный стул без одной ножки, прислоненный по этой причине к стене, и маленький столик с древней курильницей, наполненной шелухой от тыквенных семечек. Из-под столика выглядывали жаровня и темно-зеленый ночной горшок. Стены во многих местах обросли пятнами мха, которые Чжоу Шао-лянь обвел мелом, превратив одни пятна в черепах, другие – в зайцев, третьи – в чертенят. На этажерке сидели мыши, давно привыкшие к людям, и с аппетитом грызли бумагу, временами кусая друг друга. За стеной слышалось мерное постукивание, как будто привидения играли там в шашки. У Мудреца волосы встали дыбом.

– Что это за звуки?

– Это мой сосед Лю отбивает такт, читая «Книгу перемен». Погоди, я принесу тебе чаю! – Чжоу Шао-лянь долго шарил под кроватью, где по правилам должен был стоять ночной горшок, но почему-то вытащил оттуда чайник. – Ты предпочитаешь зеленый «Драконов колодец», ароматный черный чай или прозрачный кипяток?

– Все равно!

Чжоу Шао-лянь вышел, а Мудрец сел на кровать. Сердце его билось учащенно, потому что зловещее постукивание за стеной не прекращалось. Он встал, намереваясь выйти во двор и там дождаться приятеля, но вдруг из соседней комнаты донесся леденящий душу смешок, похожий на кваканье жабы. Мудрец испугался и снова сел на кровать.

Чжоу Шао-лянь вернулся лишь минут через двадцать, неся в одной руке чайник, а в другой – две чашки весьма сомнительного вида.

– Почему ты такой бледный? – участливо осведомился он.

– Наверное, устал. Вот напьюсь чайку и пойду искать гостиницу! – ответил Мудрец, не решившись добавить, что здесь его наверняка задушат привидения.

– Зачем тебе гостиница? Ведь ты можешь жить здесь! – улыбнулся Чжоу Шао-лянь, и лицо его приняло еще более плачущее выражение, чем обычно.

– Я бы не против, но вижу, что причиняю тебе слишком много хлопот.

– Какие там хлопоты! – воскликнул Чжоу Шао-лянь, наливая чай. – К тому же у меня сейчас каникулы, и я совершенно свободен.

– Ладно, подумаю, – сказал Мудрец, беря чашку, где вместо чая оказалась почти холодная, чуть желтоватая вода с единственным чайным листочком. Это укрепило в Мудреце решение искать гостиницу. Отхлебнув противной желтоватой жижи, он почувствовал, что должен немедленно от нее освободиться, сделал вид, будто полощет рот, приоткрыл дверь и выплюнул так заботливо предложенный ему «чай».

– Что ты намерен делать в Тяньцзине? – спросил Чжоу Шао-лянь, распрямившись, чтобы холодное пойло поскорее проскользнуло в желудок.

– Хочу поискать работу. Учиться надоело.

– Какую же работу?

– Пока еще не знаю.

– А если не найдешь работы?

Чжоу Шао-лянь буквально засыпал Мудреца вопросами, а тот лениво отвечал, мечтая лишь о том, как бы поскорее улизнуть. Наконец оба замолчали. Первым нарушил молчание Чжоу Шао-лянь:

– Что будешь есть?

– Не беспокойся, я пойду обедать и заодно найду гостиницу!

– Давай я тебе помогу.

– Не надо! Я знаю тут одну гостиницу, в японском сеттльменте, – быстро ответил Мудрец, хватая чемодан.

– Ну, как хочешь. Скажи хоть адрес, я навещу тебя…

* * *

Все цвета сливались в нечто грязно-желтое, все запахи – в нечто вонючее, все звуки – в нечто громыхающее. Более точно определить эти цвета, запахи и звуки было невозможно, а все они, в свою очередь, олицетворяли японский сеттльмент. Где еще отыщешь сразу и процветание, и блеск, и опиум, и проституток, и подогретую водку, и иностранные деньги, и жареные пельмени, и культуру, и сифилис, и порнографические открытки, и электричество, и кино, и игру в кости, и пиры? Только в японском сеттльменте. Бесчисленные гирлянды электрических лампочек освещали национальные товары: за юань – кольцо с бриллиантом, за пол-юаня – соболья шапка, которую не отличил бы от натуральной самый большой знаток. Проститутки чуть ли не без юбок, в коротких кофточках, смеялись, пели и кокетничали, прекрасные, словно небесные феи. И стоили они не дороже кольца с бриллиантом или собольей шапки. Острый запах уксуса и перца из пельменных смешивался с запахом дешевых духов, и оба эти запаха создавали тот особый аромат, который вдыхали люди в этом грязном мире. Здесь наслаждались жизнью и рабочие, и чиновники, и закоренелые убийцы и поджигатели, и оптовые торговцы опиумом, и скрывающиеся от полиции «банкроты», и седоусые поэты. Китайская цивилизация, сила Японской империи, западная материальная культура – все это, соединившись, создало настоящий рай.

Мудрец оставил свой чемодан в «Японо-китайской гостинице» и вышел прогуляться. В одной из харчевен на проспекте Южный рынок он выпил сразу два чайника вина, полакомился тяньцзиньскими блюдами и почувствовал, что милее этого грязно-желтого места на свете ничего нет.