– Господин Чжао! – крикнул через дверь коридорный. – К вам господин Чжоу.

– Пусть посидит в холле, а мне принеси воды для умывания! – откликнулся Мудрец, продирая заспанные глаза. Он взглянул на часы и почувствовал досаду от того, что Чжоу Шао-лянь пришел так рано: ведь не было одиннадцати! Мудрец опять закрыл глаза, понежился еще несколько минут в постели, потом не спеша оделся, сполоснул лицо и, закурив сигарету, вышел в холл.

– Ты только что проснулся? – спросил Чжоу Шао-лянь своим визгливым голосом.

– Да, никак не мог подняться, так устал вчера! – Мудрец сладко потянулся. – Ты завтракал? А то можем вместе пойти…

– Нет, у меня еще дела. Но я должен кое-что тебе сказать.

Мудрец с недовольным видом опустился в кресло.

– Ты говорил, что собираешься искать работу?

– Сам еще не знаю, – холодно ответил Мудрец, а про себя подумал, что навсегда спровадить Чжоу Шао-ляня было бы соблазнительнее, чем найти самую лучшую работу.

Чжоу Шао-лянь между тем продолжал:

– Так вот, я с предложением, не знаю только, устроит ли оно тебя.

– Давай сначала погуляем, а о делах потом, – сказал Мудрец, уже потерявший терпение.

– Увы, гулять мне нынче не придется! – воскликнул Чжоу Шао-лянь. – Ты ведь знаешь, что я поэт и по всякому случаю сочиняю стихи. Третьего дня мы с другом были в театре. Я хотел в стихах отразить свои впечатления, начал писать, но не закончил. И теперь, пока не допишу, не имею права гулять, мой дорогой земляк. Но вернемся к делу. Мой двоюродный дядя Янь Най-бо, который живет на Восточной улице, просил меня преподавать его сыну английский. А я хочу рекомендовать тебя.

– Почему же ты сам от этого отказался?

– Да потому, что мне, как родственнику, он платить не будет, а я не такой дурак, чтобы согласиться на это! Ты же – другое дело. С тобой он хитрить не посмеет! Скажи…

– А чем занимается твой двоюродный дядя?

– О, он был членом самого первого парламента, сейчас – начальник области, а в дальнейшем, говорят, может стать губернатором столичной провинции!

– Вот оно что! – оживился Мудрец, вдруг подумав, что Чжоу Шао-лянь не так уж назойлив. – Человек он богатый и вряд ли не стал бы тебе платить, но раз ты не веришь, давай я попробую!

– Хорошо, я познакомлю вас, – улыбнулся всеми своими морщинами Чжоу Шао-лянь и сразу стал похожим на голодную обезьянку. – Я действительно не верю ему, потому что чем богаче человек, тем он скупее. В свое время я клянчил у него деньги на ученье и немало натерпелся. Но ссориться с ним я все же не хочу: нам, бедным поэтам, излишек гордости вреден! Если ты согласишься поступить к нему, он будет думать, что я умею выбирать себе друзей и в то же время не зарюсь на его богатство. Верно, земляк? Поэзия поэзией, а дело делом. Я очень доволен тем, что я человек деловой, да еще с собственной философией…

– Тут есть одна загвоздка, – промолвил Мудрец. – Ведь в английском я, говоря по правде, мало смыслю…

– Это не важно! Начни с алфавита. Двадцати шести букв молодому Яню надолго хватит!

– Ну ладно, по рукам! – сказал Мудрец, вставая. – Значит, не пойдешь со мной гулять?

– Нет, вернусь скорее в пансион дописывать свои «Театральные впечатления»! До свидания, земляк!

Чжоу Шао-лянь напялил шапку с восемью триграммами и, исполненный поэтического вдохновения, вышел.

* * *

Поскольку известно, что с самого сотворения мира главное в жизни – это еда, одежда, женщины и азартные игры, Мудрец снова послал отцу одну за другой две телеграммы, торопя его с высылкой денег. Получив телеграммы, старик отставил корзину, в которую забавы ради собирал навоз, отправился в погреб, где хранилась капуста, откопал один из пузатых серебряных слитков, спрятанных еще тридцать лет тому назад, поехал в город и перевел по почте деньги, необходимые для воспитания потомков рода Чжао.

В ожидании денег Мудрец, скрежеща зубами, ругал отца «старым скупердяем, не понимающим новой культуры», но, получив извещение с почты, несомненно ускоренное руганью, немного смягчился и подумал, что с его отцом все-таки легче сладить, нежели с другими. Он птицей полетел на почту, а оттуда, с солидной суммой в руках, – на Портняжную улицу. Тут у него сразу разбежались глаза. Он долго озирался по сторонам, как вспугнутая курица, прежде чем облюбовал магазин готового платья с позолоченной вывеской «Китайские шелка. Одежда для китайских аристократов». Словно повинуясь приказу свыше, он не раздумывая выбрал серо-зеленый шелковый халат на тончайшей верблюжьей шерсти и модную, но старинного типа красно-синюю куртку из первосортной чесучи, разрисованную драконами. Мудрец все это примерил, погляделся в большое зеркало и впервые за время пребывания в Тяньцзине почувствовал, что его фотография способна украсить городскую газету. Расплатившись, Чжао решил остаться в новой одежде, а старую велел отправить в гостиницу. Потом он зашел в магазин национальных товаров и купил неизвестно почему продающийся там иностранный стек с золотым набалдашником. Весь дальнейший путь он гордо рассматривал свое отражение в зеркальных витринах: переливающаяся, как драгоценный камень, куртка, в левой руке – стек, в правой – манильская сигара. Здорово, ничего не скажешь!

Мудрец не просто любовался своим новым нарядом, но видел в нем залог грядущей победы восточной культуры над западной. Ведь суть западной культуры состоит в богатстве, процветании, силе, а китайская культура пока зиждется на принципе жить впроголодь да ютиться в убогих переулках. Если так будет продолжаться, то старые европейские черти, владельцы высоких домов и роскошных машин, разгромят Китай в пух и прах. Мудрец чувствовал, что обязан поддержать свою нацию, не дать восточной культуре погибнуть; словом, все покупки он сделал, движимый патриотическими побуждениями. Это был самый реальный и экономичный путь к светлому будущему! Старые черти изобрели машину – мы ездим на ней, старые черти придумали газовую лампу – мы пользуемся ее освещением. Таким образом, у нас есть все, что и у заморских чертей, и им нечем бахвалиться. Мы наслаждаемся решительно всем иностранным – с той лишь разницей, что они день и ночь трудятся, а мы сидим за игорным столом и ждем. Не значит ли это, что они фактически наши рабы?

Перестроить Китай легко: для этого достаточно президенту издать указ о том, чтобы все граждане ели иностранную пищу, носили иностранную одежду и танцевали в обнимку с представительницами слабого пола. Тогда от преимуществ Запада ничего не останется! Что же касается передовой идеологии, исследований и изобретений, то на это у нас просто нет времени.

Такова была «теория ускоренных реформ» мудреца Чжао.

Прогуливаясь по городу, он чуть было не зашел в первую попавшуюся харчевню, чтобы побаловаться водкой и жареными пельменями, но вовремя вспомнил о своей роскошной куртке с драконами и устыдился собственной слабости, способной опозорить его нацию. Мудрец гордо выпрямился и направил свои стопы в европеизированное японское кафе, где выпил виски, съел суп из говяжьих языков и с отвращением проглотил кашу из саго.

* * *

Когда захмелевший Мудрец возвращался в гостиницу, любуясь красотой ночи в незнакомом ему японском сеттльменте, перед ним, словно бриллианты, вдруг блеснули чьи-то глаза, и свет этих глаз, как рентгеновские лучи, проник в самое сердце. Бриллианты оказались оправленными в миловидное девичье личико – не полное и не худое, словом вполне подходящее. И на этом личике были не только глаза, но и крохотный рот, прелестный, как спелый персик, который улыбался ему. Мотнув отяжелевшей головой, Мудрец ответил на улыбку. Девушка медленно приблизилась и у самых его ног уронила белый шелковый платочек. Душа Мудреца от счастья покинула тело, но он, собрав последние силы, наклонился и сказал:

– Барышня, вы потеряли платок!

– Спасибо, господин! – Ее голос звучал нежно, как пение цикады, которая трепещет зелеными крылышками в фарфоровой вазе [32]. – Не хотите ли посидеть в чайной?

– С удовольствием, почту за честь! – воскликнул Мудрец, но тут же решил, что слова эти слишком банальны для столь поэтического момента, и добавил: – Воистину, судьба предначертана самим небом, иначе я не встретил бы такую неземную красавицу!

Мягкой и белой, как вата, рукой девушка взяла его за могучее плечо, и они, точно герой с героиней из старых романов, охваченные внезапной любовью, пулей влетели в чайную «Абрикосы под дождем». Их провели в отдельный кабинет, подали чай, и тут только они смогли как следует разглядеть друг друга. На девушке была зеленая шерстяная кофточка, связанная по последней парижской моде, и небесно-голубая юбка до колен. Глубокий вырез кофточки прикрывала самая настоящая лисица с хвостом, головой и как будто живыми глазами. Мягкий лисий мех, касаясь еще более мягкой снежно-белой кожи, словно исторгал из нее сладчайший аромат. На руке красовались золотые часики с изящным браслетом в виде сороконожки; на ногах – шелковые чулки телесного цвета и остроносые южноамериканские туфли из кожи гремучей змеи. Девушка сняла розовую широкополую шляпу, и со своими черными, коротко подстриженными волосами стала похожа на красивого юношу – самого красивого, какой только мог быть на свете. Когда она смеялась, ее плечи вздрагивали, губы увлажнялись, на щеках появлялись ямочки, а грудь высоко вздымалась. С неизъяснимой прелестью она спрашивала: «Что?», «Правда?» – кокетливо изгибала шею и показывала свои сверкающие, словно жемчужины, зубы.

А каким ей казался Мудрец? Вероятно, таким же, как нам, но более фиолетовым, потому что электрический свет, отражаясь от красно-синей куртки, бросал отблески на его лицо.

Целых несколько минут Чжао молча созерцал девушку, потому что не в силах был подыскать слова, достойные ее красоты. Образы европейских красавиц с фотовитрин, накопившиеся в его памяти за многие годы, сразу поблекли.

– Как ваше драгоценное имя? – осмелился наконец спросить Мудрец.

Девушка улыбнулась:

– Тань Юй-э. А вас я знаю, ваша фамилия Чжао.

– Откуда вам это известно?!

– Вас все знают! Ведь в газете была напечатана ваша фотография, когда вас ранили…

– Серьезно? – Мудреца так раздуло от гордости, что, не будь его халат и куртка совсем новыми, они не выдержали бы и лопнули по швам. «Раз она видела эту газету, ее могли видеть и другие женщины, – размечтался он. – Интересно, сколько красавиц, видевших мою фотографию, погибло от неутоленной страсти?!»

Тань Юй-э, словно угадав мысли Мудреца, сказала:

– Едва я увидела вашу фотографию, как… – Она покраснела и, опустив голову, стала теребить браслет от часов.

– Я тоже влюбился в вас с первого взгляда! Быть мне верблюдом, нет, буйволом, нет, серой клячей, если вру!

– Я понимаю вас…

Мудрец не знал, что еще сказать. Наконец он решил продекламировать запомнившиеся ему строки из стихотворения Чжоу Шао-ляня:

– Я понимаю вас… – повторила Тань Юй-э.

Они просидели в чайной больше часа и вышли, взявшись за руки. Мудрец взглянул на небо, усеянное звездами; каждая из них подмигивала ему и улыбалась. Когда влюбленные чуть отошли от уличного фонаря, Мудрец поцеловал девушке руку.

* * *

Всю ночь Чжао Цзы-юэ ворочался в постели. Его губы, еще хранившие аромат прелестной ручки, которую он поцеловал, горели и чесались. Когда прокричали первые петухи, он заставил себя смежить веки и тут же увидел, как его жена с бинтованными ножками, растрепанная, гонит Тань Юй-э, замахнувшись на нее мотыгой. Навстречу в одних чулках спешит пышущая гневом Ван Лин-ши. Вот она хватает девушку, а его жестокая жена бьет Тань Юй-э по голове мотыгой. Даже во сне Мудреца прошиб холодный пот. Он вздрогнул, стукнулся о железную спинку кровати, открыл глаза и сел, потирая ушибленную голову. За окном уже занималось утро.

– Ну и сон, – пробормотал Мудрец. – Ладно, пора за дело!

Он быстро оделся, плеснул на лицо холодной воды и отправился на телеграф. Сеттльмент словно вымер: кинотеатры, кабаре, даже улицы – все было объято тишиной. Но вот до Мудреца донесся запах опиума, приглушенный стук костей из дома со стеклянным фонарем над зеленой дверью, и Мудрец немного успокоился: лучшие люди сеттльмента, видимо, остались живы.

Было всего половина седьмого, когда он подошел к телеграфу. Внутри царил мрак. Стрелка на больших часах двигалась вперед рывками, но слишком медленно. Мудрец взглянул на свои часы – они шли не быстрее. Ничего не поделаешь! Солнце будто играло с ним в прятки, то выглядывая из-за туч, то снова скрываясь, и Мудрец, возмечтавший взять Тань Юй-э в наложницы, подумал, что его счастье так же непостоянно, как это солнце.

Наконец пробило восемь. Мудрец с облегченным вздохом следил за тем, как открываются неприступные и злые двери телеграфа, потом ворвался внутрь с искренним намерением при случае воскурить свечи в храме бога богатства и послал отцу телеграмму, умоляя срочно выслать деньги для одного важного дела.

Теперь ему стало еще легче. Он решил пойти к Тань Юй-э и посоветоваться, как сыграть их замечательную свадьбу, но вдруг горько рассмеялся: он не знает, где она живет! Вчера он говорил ей только о своей любви и позабыл спросить адрес. Это был страшный удар, и Мудрец невольно вспомнил увиденный им ночью кошмар. Он с такой силой сжал свой модный стек, что тот задрожал в его руке: «О небо, о духи! Если я вас чем-нибудь прогневал, не смейтесь надо мной, лучше убейте!»

Ему не оставалось ничего другого, как заплакать. Слезы, стекая на его новую куртку, грозили смыть всех разноцветных драконов, и он невероятным усилием воли сдержал их. Эта жертва не могла помочь ему с женитьбой, но по крайней мере сберегла новую одежду.

Внезапно из самых глубин его сознания всплыла блестящая мысль: «Схожу-ка я к Чжоу Шао-ляню, пусть погадает мне! Ведь можно же установить гаданием, где она живет? Я буду просто дохлой собакой, если не стану молиться всем богам и не найду ее! Правильно, правильно, правильно!..»

Твердя слово «правильно», как будто отбивая барабанную дробь, он решительным шагом направился к университету Волшебных перемен. Ворота были уже открыты, и Мудрец, даже не глядя на привратника, пошел прямо к пансиону.

– Старина Чжоу! Шао-лянь! – крикнул он еще со двора.

Никто не ответил. Мудрец заглянул в окно и увидел, что его приятель, закутавшись в одеяло, неподвижно сидит на постели, словно отощавший бодхисаттва, устремленный всеми помыслами к небу, и учится самосозерцанию.

– Черт бы его побрал, – пробормотал Мудрец. – Вечно дурака валяет!

– Входи, Цзы-юэ! – торжественно произнес Чжоу Шао-лянь своим визгливым голосом.

– Я помешал тебе?

– Ничего, входи.

– Чжоу, дорогой, погадай мне! – попросил Мудрец, зажимая нос.

Заметив его жест, Чжоу Шао-лянь поспешно открыл окно – иначе он так и просидел бы целый день, погруженный в самосозерцание, даже не подумав проветрить комнату.

– О чем гадать? Если у тебя появилось какое-нибудь желание, то для его осуществления нужно не гадание, а план, – сказал Чжоу Шао-лянь, принимаясь стелить постель. Эта операция заключалась только в перекладывании одеяла таким образом, чтобы вечером можно было без хлопот нырнуть под него.

– Послушай, мы же с тобой земляки и однокашники, ты должен мне помочь…

– Что, наконец, у тебя стряслось?

– Честно говоря, вчера я встретил одну девушку по фамилии Тань и решил взять ее в наложницы. Ты, может, ее знаешь?

– Тань?

– Ты знаешь ее?

– Нет, просто я хочу тебе кое-что сказать. С дядей насчет английского я уже договорился. Ты когда к нему пойдешь?

– У меня сейчас и минуты нет свободной! – нетерпеливо бросил Мудрец.

Чжоу Шао-лянь стал умываться, а Мудрец, нахмурившись, ждал, что он ответит.

– Ура, я кое-что придумал! – заявил Чжоу Шао-лянь, вытирая лицо.

– Что именно?

– Мы пойдем к дяде, ты постараешься ему понравиться, и, если тебе это удастся, все в порядке. Может, она проститутка, только занимается этим тайком, тогда он…

– Никакая она не проститутка, а студентка!

– Студентка или проститутка – это в данном случае не важно, мой дядя с любой сладит. Он ведь крупный чиновник…

– Если я поступлю к нему учителем, мне неловко будет говорить с ним о таких вещах! – раздраженно перебил его Мудрец.

– Погоди ты, выслушай меня! Чиновники охотно обзаводятся вторыми женами или наложницами, а мой дядя – мастер по этой части. Он еще больше станет уважать тебя за твое намерение и даже поможет. Мало того, он, чего доброго, сделает тебя крупным чиновником. Тогда из нашего уезда выйдут сразу и поэт, и крупный чиновник! Подумай, глупый мой земляк, слава-то какая!

– Да, ты малый не промах! – сказал Мудрец. – Пойдем скорее к твоему дяде!