Наконец Чжао выздоровел и выписался из больницы. Перед выпиской он еще раз навел справки в женском отделении, но Ван там уже не было. Он вздохнул и постарался вычеркнуть ее из своей памяти; не лучше ли думать об Оуяне, с которым он вот-вот встретится в пансионе?

Первым, кого он увидел в «Небесной террасе», был слуга Ли Шунь. Заискивающе улыбаясь, Ли Шунь спросил Мудреца о здоровье и поинтересовался, хорошо ли с ним обращались в больнице. Мудрец был тронут его вниманием, но счел ниже своего достоинства пускаться в подробности со слугой и лишь бросил в ответ две-три короткие фразы. Ли Шунь торопливо открыл дверь, вытер в комнате пыль, принес кипятку, заварил чай. Только тогда Мудрец вошел в комнату, огляделся, и она показалась ему чужой и холодной, как опустевший храм.

– А где господин Оуян?

– Вышел куда-то с господином У. Наверное, скоро вернутся!

Мудрец задумчиво поскреб подбородок и вдруг услышал в коридоре знакомый кашель. Он выглянул из двери и увидел долгожданного Оуян Тянь-фэна, а рядом с ним – У Дуаня.

– Эй, друзья! – весело крикнул Мудрец.

– Ха, старина Чжао вернулся! Не умер от ран! – Оуян бросился к нему, как лепесток, сорванный ветром, и горячо пожал ему руку. Мудрец не знал, смеяться или плакать от радости; он только чувствовал, что шутливый тон Оуяна для него в тысячи раз милее всех заботливых, но вульгарных расспросов Ли Шуня.

У Дуань, одетый, как обычно, в европейский костюм, легонько, двумя пальцами пожал Мудрецу руку и изобразил на своем лице подобие церемонной улыбки.

– Расскажи, чем вкусным кормили тебя в больнице? – спросил Оуян, ведя Мудреца с У Дуанем к себе в комнату.

– Чем вкусным кормили?! Ты бы лучше спросил, сколько мук принял в этой больнице твой старший брат!

Чжао с Оуяном резвились, как кошечки, которые трутся друг о друга носами, ушами, хвостами, и У Дуаню это не понравилось:

– Хватит валять дурака! Пойдемте лучше куда-нибудь! Я раскрою вам одну тайну…

– Пойдемте! – мигом согласился Мудрец. – Как вы насчет «Золотого феникса»? Там можно хлебнуть выдержанного, из погреба!

– Ты ведь только что из больницы, – сказал У Дуань. – Впрочем, ладно, я готов взять на себя твои болячки, да и Оуян поможет. Но когда вы услышите мою тайну, и о еде, и о вине позабудете!

– Кто бы ни платил, а уж я напрягу свой живот, чтобы объесть любого из вас! – пригрозил Оуян, и лица его друзей засияли золотым светом: после такой милой угрозы им особенно захотелось продемонстрировать свое богатство и щедрость.

У Дуань надел европейское пальто, Чжао – китайскую куртку, и они втроем торжественно отправились в харчевню «Золотой феникс», славившуюся не только вином, но и блюдами из баранины.

– А, господа Чжао, У, Оуян! – с улыбкой приветствовал их хозяин. – Что же это, господин Чжао, вас так давно не было? Может, громили президентский дворец? Сколько раз съездили президенту по шее?

Мудрец улыбнулся и промолчал, но в душе поразился остроумию хозяина. Заняв лучший столик, друзья громко разговаривали, смеялись, даже не глядя в сторону остальных посетителей, словно те, кто ест баранью требуху и пьет обычную водку, вовсе не достойны внимания. Чжао на правах старшего приказал:

– Оуян, ты выбирай и заказывай, а У пусть рассказывает свою тайну!

– А ты не рассердишься? Она ведь тебя касается, – промолвил У Дуань.

– Стерплю как-нибудь, я человек уравновешенный.

– Ты так думаешь? – усомнился У Дуань и понизил голос. – Так вот, Ван подарила профессору Чжану свою фотокарточку! Я знаю, где она снималась, сколько заплатила и даже размер фотокарточки. Ну как, стоящая новость?

Мудрец ничего не ответил. Это сделал за него Оуян, который уже кончил заказывать и целиком переключил свое внимание на захватывающую тайну:

– Твои новости, дорогой У, всегда полезны и достоверны, но беда в том, что с профессором Чжаном нам не справиться.

– Ты, видно, не знаешь разницы между единственным и множественным числом! – вскипел Мудрец. – Это тебе или вам не справиться, а не «нам»! Я измолочу его без лишних слов, будь он даже о трех головах, шести руках и девяти хвостах. Не стоило бы, конечно, ввязываться в драку из-за бабы, но я доставлю себе такое удовольствие. К тому же Чжан – ее учитель! И ради общества я убью этого бесстыжего кобеля!

– Прости меня, старина Чжао! Разумеется, я имел в виду только себя, а ты известный боец. Я даже готов помочь тебе, чем смогу.

Мудрец презрительно хмыкнул.

– А что, профессор Чжан – всего лишь сын торговца маринованными финиками. Его действительно не грех избить, – поддакнул У Дуань.

– Я вовсе не считаю, что профессор Чжан сильнее нас, – оправдывался Оуян. – Я только хотел сказать, что он хитер и что с ним нужно держать ухо востро.

– Что ты имеешь в виду? – возмущенно спросил Мудрец.

– Сперва скажи, ты собираешься вернуться в университет?

– Нет. Надоело учиться.

– Тебя, конечно, не переубедить, но знай, что ты станешь посмешищем, все будут говорить: «Смотрите, блестящий Чжао Цзы-юэ, постоянный председатель студенческих собраний, вдруг спасовал перед ректором и убежал, как мышь от кошки!» Одна такая фраза зачеркнет всю твою славу, завоеванную за эти несколько лет!

– По-твоему, я должен добиваться восстановления в университете? – недоумевая, но с ноткой надежды в голосе спросил Мудрец. Его намерение бросить учебу и послужить на благо общества основательно поколебалось.

– Разумеется! Пусть тебя восстановят, а если не захочешь учиться, можешь сам уйти, с честью. Тогда все служащие, преподаватели и даже ректор будут провожать тебя за ворота, кланяться и кричать: «Да здравствует Чжао Цзы-юэ!»

– А вы что думали? – вмешался У Дуань, перевернув очередную страничку своей памяти. – Всего три месяца назад директор Института торговли совершил перед студентами тройное коленопреклонение с девятью ударами головой об пол. Я собственными глазами видел. Тройное коленопреклонение с девятью ударами головой об пол, как перед императором!

Подали закуски и вино, и друзья временно переключились на рулет из молодого барашка и жареный овечий курдюк. Звон бокалов, стук палочек для еды о тарелки и зубы, смачное причмокивание слились в настоящую симфонию. Никому не хотелось говорить, да они и не смогли бы, поскольку все их органы речи были до отказа забиты едой.

– Послушай, – сказал Мудрецу Оуян, решив пожертвовать собой, но тем не менее засовывая в рот изрядный кусок рулета, – сейчас я тебе обрисую обстановку, и ты поймешь свою ответственность перед студенческим движением. Наши пятьсот с лишним однокашников разделились на триста двадцать семь партий. Одни стоят за ректора, другие – за профессора Чжана, третьи – за организацию университетского комитета, четвертые – за распродажу казенного имущества и распределение вырученных денег между студентами… Всего сразу не перескажешь! – Оуян умолк на минуту, чтобы проглотить рулет. – Главная причина разногласий – в отсутствии настоящего вождя, который обладал бы силой, способностями, славой, в общем такого, как ты! Если ты согласишься стать им, ручаюсь, студенты примут тебя с распростертыми объятиями и будут готовы подчиниться тебе, словно республиканцы, увидевшие настоящего дракона, Сына неба!

– А что, старина Чжао, – поддакнул У Дуань, кладя себе на тарелку последний кусок рулета. – Я слышал, что в Германии собираются реставрировать монархию!

– Таким образом, – продолжал Оуян, – если ты надумаешь восстановиться в университете, это будет очень легко сделать. Достаточно тебе силой своего авторитета вернуть ректора к власти, как он охотно отменит приказ о твоем исключении! А потом, когда ты сам уйдешь из этой клоаки, увидишь, как он будет кланяться тебе вслед!

– Но ведь я участвовал в избиении ректора, и, если начну ратовать за его возвращение, меня обвинят в оппортунизме! – За время своего пребывания в больнице Мудрец так поднаторел в философии, что рассуждал вполне разумно даже сейчас, когда уже было немало выпито. Он не мог не признать, что пребывание в больнице принесло ему некоторую пользу.

– Теперь совсем другая обстановка. Ты должен воспользоваться случаем, чтобы рассчитаться с профессором Чжаном и отвоевать Ван! Никто не собирается всерьез поддерживать старого ректора – это всего лишь тактический прием.

– Что-то я не понимаю.

– Тут и понимать нечего: поддержать ректора – значит сбросить Чжана, а сбросить Чжана – значит отбить у него Ван! Первым делом нужно выкрасть эту злосчастную фотокарточку, наверняка с трогательной надписью, – Оуян подмигнул У Дуаню, – продемонстрировать ее на студенческом собрании и рассказать об их тайной связи. Тогда лопухи, поддерживающие Чжана, потерпят сокрушительное поражение, а партия ректора, соответственно, усилится. Верно? Потом мы опубликуем в газетах несколько отрывков из альковной истории профессора Чжана, смешаем его с грязью, и он может забыть о преподавании. А когда он останется без средств к существованию, ему будет не до любви. Ведь основа любви – деньги, эта истина не нуждается в комментарии. Заигрывать, не имея ни гроша в кармане, так же глупо, как, не имея глаз, любоваться цветами. А ты воспользуешься этим и быстренько сделаешь урожденную Ван госпожой Чжао. Ха-ха-ха!

Мудрец возликовал, но на всякий случай буркнул, сохраняя каменное выражение лица:

– Ведь эта история, если ее обнародовать, бросит тень и на Ван.

– Ничего подобного.

– Почему?

– А ты вспомни, сколько студентов в нашем университете.

– Больше пятисот.

– Пятьсот пятьдесят семь. На двадцать три человека больше, чем в предыдущем семестре, – уточнил всеведущий У Дуань.

– А сколько среди них женщин?

– Десять, из которых одна хромая, – снова нашелся У Дуань.

– Итак, женщин у нас всего два процента, каждая как бы стоит пятидесяти мужчин, поэтому, когда раскрывается очередное амурное дело, вина целиком падает на мужчину, а женщина остается чистенькой, даже приобретает дополнительную привлекательность. Теперь ты понял, мой маленький Железный Бык?

– Понял! – радостно выдохнул Чжао Цзы-юэ. – Я готов действовать!

* * *

Мудрец обошел всех своих друзей по пансиону, потряс им руки, обменялся с ними сигаретами, посудачил, и все почувствовали, что вернулась душа «Небесной террасы», неведомо куда улетавшая. За время ее отсутствия обитатели пансиона сыграли в кости всего три раза, да и то не на деньги. Не было ни одной пьяной драки, всех от вина рвало. Но стоило вернуться Мудрецу, как все засели за кости, выдули пятнадцать кувшинов вина и разбили целых четыре носа. Вот это веселье! Друзья опять начали делиться чужими тайнами, замышляли новые студенческие волнения, пели дурными голосами, пиликали на трехструнной китайской скрипке, ругали Ли Шуня – словом, к ним вернулась сама жизнь! Мудрец был так занят, что на ночь забывал снимать брюки, а когда просыпался, не успевал прополоскать рот и все-таки ощущал в нем необычайную свежесть, потому что, узнав новость от одного приятеля, тут же передавал ее другому, третьему, четвертому… Если говорить было не о чем, рассуждали о сигаретах или сплетничали.

Иногда, находясь в хорошем расположении духа, он поглядывал на комнату Ли Цзын-чуня, но вовремя вспоминал, что тот спутался с Ван и заслуживает кары. Кроме того, после нападения на университет многие называли Мудреца храбрецом и героем, один Ли не похвалил его ни разу. Этот сухарь явно не понимал, что в новом обществе есть две великие силы: солдаты и студенты. Солдаты способны драться со всеми, кроме иностранцев, а студенты – со всеми, кроме солдат. Вот почему обе эти силы идут рука об руку, помогая народу понять, что такое подлинная воинственность. Если солдаты перестанут обижать простых людей, они перестанут быть солдатами, а если студенты не будут избивать преподавателей, их никто не станет считать мужественной молодежью. Только Ли Цзин-чунь не оценил боевых заслуг Мудреца – значит, он старое отребье, чуждое новым веяниям! Правда, Мудрец не бил ректора, а лишь помогал его связывать, да и самого Мудреца поколотили солдаты, но об этом никто не вспоминал.

Время летело вслед за зимним солнцем и ветром, подымающим тучи песка; приближался лунный Новый год [26]. Мудрец по-прежнему был занят настолько, что после выхода из больницы не оторвал ни одного листка календаря. Но треск новогодних хлопушек на улице напоминал ему о предстоящем празднике. Все его друзья со счастливыми лицами разъехались по домам встречать Новый год, в пансионе остались только он сам, Оуян Тянь-фэн и Ли Цзин-чунь. Дело в том, что Мудрец давно поклялся не есть пельменей, приготовленных его женой с маленькими ножками, – и не потому, что был противником пельменей, а потому, что ненавидел их создательницу. На этот случай он запасся великолепным лозунгом: «Долой домашнюю продукцию!» Что же до Оуяна, то, во‑первых, ему просто некуда было ехать, а во‑вторых, под Новый год он с особым усердием играл в кости, чтобы как следует подзаработать. Ли Цзин-чуню мать написала, чтобы он не ездил в такой холод домой, да ему и самому хотелось во время каникул побольше почитать на досуге. Они с матерью любили и хорошо понимали друг друга, именно поэтому в зимние каникулы им не приходилось видеться.

В новогодний вечер Мудрец чуть не умер от скуки. Что делать? Спать? Но бесконечные разрывы хлопушек все равно не дадут уснуть. Пойти прогуляться? Увы, его красивый халат на меху куда-то уволок Оуян – наверное, заложил в ломбард, – а гулять в ватном халате просто неприлично. Ему-то самому на это наплевать, но ведь нельзя позорить человечество!

Перед Мудрецом стояли три бутылки вина, лежали всевозможные сладости, больше десяти сортов, но он ни к чему не прикасался, опять-таки ради человечества. Если вино перекочует в желудок, может появиться мысль о самоубийстве, а что будет делать без Мудреца бедный народ?

Была глубокая ночь, но из комнаты Ли Цзин-чуня доносилось бормотанье – это он что-то читал вслух. «До чего же негуманно!» – подумал Мудрец, жалея то ли приятеля, то ли себя самого. Мудрец несколько раз порывался открыть дверь и крикнуть: «Старина Ли!» – но слова замирали на губах.

Когда пробило два часа, он наконец решился, взял бутылку вина, коробку засахаренных фруктов и вышел в коридор:

– Старина Ли!

– Это ты, Чжао? Входи!

– Извини, что побеспокоил, но скука смертная! Давай хоть выпьем!

– Давай, но только чуть-чуть. Я не могу пить много.

Мудрец выпил две чашки и снова почувствовал к Ли Цзин-чуню симпатию.

– Послушай, Ли, будь человеком, скажи мне, в каких ты отношениях с Ван? Ведь мы с тобой друзья, и не годится, чтобы между нами становилась женщина. Верно?

– Ты имеешь в виду Ван Лин-ши?! Никаких особых отношений у меня с ней нет.

– Я вижу, ты смеешься надо мной, не хочешь правду говорить!

– Тебе этого не понять! Ведь никому из нас в голову не приходило, что между мужчиной и женщиной могут существовать простые, естественные отношения. Поэтому нам даже говорить об этом трудно… Давай лучше сменим тему…

Вдруг за воротами послышался чей-то грубый голос:

– Ради праздника надо бы прибавить, а ты недодал!

– Ах ты, мерзавец! Настоящий господин всегда дает чуть меньше!

– Ты еще ругаться? Сейчас я тебе всыплю, мать твою…

– Бабушку твою… Как ты смеешь?.. – продолжал кричать заплетающимся языком Оуян.

Мудрец, как тигр, выскочил на улицу и увидел рикшу, который не отпускал Оуяна и занес над ним кулак, а Оуян, шатаясь, напрасно пытался вырваться от рикши.

По случаю Нового года на уличные фонари были надеты красные абажуры, свет падал на лицо Оуяна, и сейчас особенно бросалось в глаза, как он красив. А рикша, весь взмыленный, с сосульками в растрепанных усах, только портил праздничную атмосферу, напоминая о тяготах жизни.

– Эй ты, с коляской, попробуй только! – пригрозил Мудрец.

– Да вы поймите, господин, – стал оправдываться рикша, еще не успев отдышаться. – Мы уговорились на тридцать медяков, а он дал восемнадцать! Сами судите, по-людски это?

– Сколько он тебе еще должен? – спросил подошедший Ли Цзин-чунь.

– Двенадцать медяков, господин!

Ли Цзин-чунь дал рикше двадцать.

– Спасибо, господин, славы и богатства вам! Вот это настоящий господин, не то что он… – Рикша подхватил коляску и, бормоча что-то себе под нос, свернул в переулок.

От вина щеки Оуян Тянь-фэна пылали, словно лепестки алой розы. Он уронил голову на плечо Мудреца, дохнул на него сладчайшим винным перегаром, и сердце Чжао растаяло, как воск.

– Убей меня, дорогой друг, я не могу больше жить! – не то смеясь, не то плача, твердил Оуян, не открывая глаз.

– Давай отведем его спать, – сказал Ли Цзин-чунь Мудрецу. – Держи его покрепче!

На безоблачном ночном небе то и дело вспыхивали огни фейерверка, соединялись с ярким светом звезд. Но когда огни исчезали, небо становилось темным и мрачным. С улицы доносился людской гомон, возбужденный лай собак, ржанье лошадей, стук скалок, которыми в соседних домах раскатывали тесто для пельменей. Временами северный ветер приносил звуки рожка из Храма защиты гармонии [27]. За воротами клянчили еду нищие мальчишки, суля добрым дядям скорый приход бога богатства. Все это невольно вызывало у приезжих мысли о доме. Ведь в Пекине редко бывают такие шумные ночи, как новогодние, и они всегда навевают какие-то особые чувства…

Мудрец вышел во двор, долго стоял там, потом опустил голову и вздохнул.