Дорогой Цзы-юэ!

Какая великая слава выпала на нашу долю! Ты связывал ректора, я написал о нем больше полусотни стихотворений соответствующего содержания, и вот нас исключили. Хотя эта слава сопряжена с поражением, я все равно рад. Думаю, что из наших земляков только ты и я такие отчаянные!

К сожалению, в больницу к тебе прийти не смогу, так как вечером уезжаю в Тяньцзинь, в университет Волшебных перемен…[23]Ведь изучать философию, не зная «Книги перемен», так же нелогично, как избивать ректора, не связав его. Это главная причина моего перехода. Надеюсь, что твои раны скоро заживут и ты приедешь навестить меня. Не сокрушайся, что университет Прославленной справедливости отверг нас – другие институты подберут. А не подберут, так наплевать. До свидания, мужественный земляк, до встречи в Тяньцзине!

Твой друг, поэт Чжоу Шао-лянь

Прочитав письмо, Мудрец заметно оживился. Вот что значит поэтическая широта! В самом деле, какая разница – учиться или не учиться? Настоящий мужчина не станет горевать! Лучше поехать в Тяньцзинь и погулять там всласть!

«Напрасно я обидел Мо Да-няня. Приди письмо раньше, этого не случилось бы. Черт возьми, почему я такой несдержанный?..»

* * *

Раны Мудреца, заживая, начали зудеть, и это было хуже боли. Наконец врач разрешил ему гулять по двору. Мудрец обрадовался, как улитка, попавшая под дождь после долгой засухи, и тут же высунул свои рожки. К обычной радости у него примешивалась одна тайная надежда, она заставляла его смотреть на женское отделение больницы пристальней, чем Небесный наставник Чжан [24] смотрел в свое волшебное зеркало, которое помогало ему распознавать в красавицах лисиц-оборотней. Доносившиеся с женской половины скрип дверей, смех, кашель – все было исполнено для Мудреца особого смысла. По коридорам, словно белые бабочки, порхали медсестры в белоснежных халатах и косынках, но это были всего лишь медсестры. Конечно, и среди них были хорошенькие, однако в данном случае его интересовала совсем другая девушка…

В первый день он ее не увидел. На следующий день ветер, воспользовавшись отсутствием солнца, ревел, как бешеный бык, и Мудрецу запретили выходить во двор. Он очень рассердился: «Ведь браки совершаются на небесах! Если она завтра выпишется из больницы, я упущу прекрасный случай! Неужели из-за какой-то погоды… Впрочем, может быть, это сам бог ветра против меня? Тогда дело хуже… Если же ветер – всего лишь разгулявшийся воздух, то почему он разгулялся именно сегодня?!»

Мудрец выругался, но ветер, хихикнув, продолжал дуть с удвоенной силой. Пришлось лечь в постель и взяться за роман, который ему принесли друзья. Перед глазами прыгали строчка за строчкой… Никакого просвета! Мудрец в ярости швырнул книгу на пол и стал топтать ее ногами. Это немного его успокоило. Заложив руки за спину, выпятив грудь и надув губы, он стал ходить по палате, изредка поглядывая в окно. Старое дерево на дворе беспомощно мотало облысевшей макушкой. «У, мать твою, чтоб тебя с корнями вырвало! Только на зло наводишь!»

Мудрец снова лег и предался своим обычным философским раздумьям, точнее, нелепым размышлениям: «Вино помогает укреплению здоровья и работе мозга. Женщины предназначены для удовлетворения половой страсти. Значит, вино и женщины – это два важнейших фактора, необходимых для поддержания жизни! Надо жениться и пить, пить и жениться, а в свободное время участвовать в разных движениях, завоевывать славу. Правильно! Итак, для личной жизни существуют вино и женщины, для общественной – разные движения и слава. Это же целая жизненная философия!»

Устав от абстрактных проблем, Мудрец вернулся к конкретным: «Мне мог бы помочь Оуян, но он, как на грех, не появляется. Ли Цзин-чунь тоже неплохой парень, но у него с ней… Ага, придумал!» Мудрец вскочил и толстым, как дубинка, пальцем нажал кнопку электрического звонка, ощутив гордость от сознания собственного могущества, хотя в своих выступлениях он время от времени поносил достижения технического прогресса.

– Да, господин Чжао! – произнесла медсестра, появившаяся перед ним мгновенно, как бесенок по приказу самого сатаны.

– Вы свободны? – с улыбкой спросил Мудрец.

– А что?

– Я должен узнать одну вещь. Не могли бы вы мне помочь?

– Что же именно вам нужно узнать? – в свою очередь, улыбнулась медсестра, вежливо, без тени кокетства.

– Если узнаете, получите два юаня на вино… простите, на чай, – поправился Мудрец.

– У нас в больнице это не принято, господин.

– Принято или нет – два юаня никому не помешают.

– Что же вас интересует, господин?

– Меня интересует… Нет… Спросите, пожалуйста, в женском отделении о барышне Ван Лин-ши. В какой она палате, чем больна, как себя чувствует. Можно?

– Это совсем нетрудно. Достаточно заглянуть в регистрационную книгу! – медсестра опять улыбнулась и исчезла.

Мудрец изумился: «Ишь какая сообразительная! Можно подумать, что к ней каждый день обращаются молодые мужчины с просьбой узнать что-нибудь о молодых женщинах. А может, медсестра просто привыкла сводничать, как Хун-нян? [25] Странно! Наши любовные отношения всегда останутся тайной. Стоит мужчин и женщин поместить вместе (кроме меня и Ван, конечно), как у них начинается бог знает что, даже говорить противно. В этой больнице все на европейский манер, но неужели на Западе любовь до такой степени свободна? – Он уже начал раскаиваться, и его насквозь пропитанное конфуцианством сердце, лишь слегка украшенное европеизацией, беспокойно запрыгало. – Вот дурак! Зачем я раскрыл медсестре свою тайну? Но ведь она не выразила ни малейшего удивления; может, она и в самом деле по-другому смотрит на эти вещи? А, ей захотелось получить два юаня!»

Тем временем медсестра вернулась:

– Барышня Ван лежит в седьмой палате, с обычной женской болезнью, но сейчас уже поправляется.

Медсестра направилась к двери, даже не взглянув на Мудреца. Он еще больше изумился, попытался всучить ей два юаня, но она с улыбкой повторила: «У нас в больнице это не принято», – и для вящей убедительности помахала рукой.

Мудрец сел на постель. Он ничего не мог понять: от чаевых отказывается, свободные отношения между мужчиной и женщиной считает вполне естественными. Наверняка воспитывалась у какого-нибудь заморского черта!

Совсем запутавшись, Мудрец решил больше не думать о медсестре. Он полагал, что все вещи на свете делятся на постижимые и непостижимые. О непостижимых и размышлять нечего, а люди, стремящиеся понять решительно все, просто дураки. Дураком же он быть не хотел, поэтому снова вернулся к более житейским вещам: «Я считал, что Ван ранена, а у нее какая-то женская болезнь! И Ли Цзин-чунь, этот пройдоха, ничего мне не сказал – наверняка путается с Ван! Ну, погоди, Ли Цзин-чунь, не будь я Чжао, если не разнесу твою нахальную башку!..»