Едва приехав к Чжоу Шао-ляню, Мудрец спросил его:
– Пойдешь со мной к твоему дяде?
– Что ты! Он, наверное, и видеть меня не захочет после того, как стал губернатором!
– Значит, не пойдешь?! От этого зависит человеческая жизнь.
– Нет уж, уволь. Я много раз пытался пробиться к нему, но привратник так и не пустил. И потом, о чьей жизни ты говоришь?
– О жизни Ли Цзин-чуня! Он в тюрьме при военной прокуратуре, и его могут казнить. Неужели ты оставишь его в беде?
Чжоу Шао-лянь остолбенел от страха, но тут же вспомнил о своем поэтическом призвании:
– Нет, я все-таки не пойду. Лучше напишу о нем некролог в стихах, а то вдруг не поспею к моменту казни! Вот это действительно будет преступлением с моей стороны!
Из его глаз полились слезы. Он в самом деле был расстроен, однако полагал, что сочинение некролога, в чрезвычайной важности которого он ни минуты не сомневался, уменьшит его печаль.
– Ладно, некогда мне с тобой разговаривать! Не хочешь – я один пойду! – рассердился Мудрец и выскочил на улицу.
Добравшись до дома новоиспеченного губернатора, он взбежал по ступенькам на крыльцо, но его остановил охранник:
– Эй, вы к кому?!
– К твоему хозяину. Я недавно служил у вас учителем, – ответил Мудрец.
– Хозяин уехал в столицу поздравлять господина Хэ Чжань-юаня, которого недавно назначили начальником военного округа…
Мудрец чуть не затопал ногами от досады, но после некоторой паузы спросил:
– А могу я видеть его супругу?
– Она больна.
– Я непременно должен ее увидеть! Ведь я учил вашего барчука, как же ты смеешь не пускать меня в дом?! – вскричал Мудрец, снова устремляясь к двери.
– Постойте. Наш барчук умер, – отрезал охранник.
– Но мне необходимо видеть госпожу! – настаивал Мудрец, бледный от волнения.
Охранник зло усмехнулся:
– Ну ладно, я доложу о вас, подождите!
Он неторопливо вошел в дом, а Мудрец, заложив руки за спину, беспокойно ходил перед дверью и думал, что поговорить с госпожой Янь, пожалуй, даже лучше, чем с ее мужем: у женщин сердце мягче, может быть, она согласится помочь… Пока он размышлял, вернулся охранник:
– Я вас предупредил, что госпожа больна, но раз уж вам так неймется, входите. Если… В общем, не обижайтесь на меня потом!
Мудрец, ни слова не ответив, вошел вслед за охранником, миновал гостиную и оказался во внутреннем дворике. Там он и нашел госпожу Янь. В простом холщовом халате, из-под которого выглядывали неуместно яркие туфли, расшитые красными цветами, она тихо стояла перед кадками с цветущими персиками и бамбуком и, видимо, любовалась ими. У дверей кабинета господина Яня Мудрец заметил двух молоденьких служанок, которые, увидев его, стали шептаться.
– Вот моя хозяйка! – сказал охранник, хотя Мудрец и так узнал ее.
Мудрец приблизился и отвесил церемонный поклон:
– Госпожа Янь…
– А, это ты, мое сокровище?! Сокровище мое! – вдруг обрадовалась женщина и закивала, словно цыпленок, пьющий воду. Потом она устремила на Мудреца долгий, пристальный взгляд и так захохотала, что у Мудреца чуть не лопнули барабанные перепонки.
– Нет, ты не мое сокровище! – продолжала она, шагнув к Мудрецу. – Я помню тебя, ты мой муж Янь Най-бо! Ты заплатишь мне за сына – ведь это ты его погубил! – Ее голос становился все резче, лицо исказила гримаса. Мудрец попятился. А женщина продолжала на него надвигаться. – Ты заставлял моего сыночка целыми днями учиться и заучил его до смерти! Заучил! И еще взял себе наложницу! Ты заплатишь мне за сына, за мое единственное сокровище!
Она бессильно опустилась на землю и зарыдала. Подбежали служанки, стали ее поднимать, а Мудрец, утратив дар речи, поспешил к выходу.
– Ну как, не обижаетесь на меня? – ехидно спросил охранник.
Мудрецу больше не хотелось с ним разговаривать. Опустив голову, он брел и думал, что надо еще раз сходить к Чжоу Шао-ляню. Пусть тоже поедет в Пекин, ведь он как-никак племянник и с его помощью легче будет попасть к Янь Най-бо.
Чжоу Шао-лянь встретил его улыбкой:
– Есть успехи, старина?
– Не спрашивай! Если ты хоть немного мне сочувствуешь, приготовь чаю! С самого утра маковой росинки во рту не было!
Глядя на землистое лицо друга, Чжоу Шао-лянь перестал улыбаться, быстро заварил чай и, вытащив из-под кровати какую-то корзинку, стал шарить в ней. Наконец он извлек оттуда несколько зеленых от плесени печений и протянул их Мудрецу. Тот поморщился, сел на кровать и сказал:
– Спасибо, есть мне не хочется. С меня будет достаточно чаю.
– Расскажи, наконец, что случилось? Чего ты такую панику поднял?
Мудрец, отхлебывая чай, коротко рассказал о Ли Цзин-чуне и добавил:
– Тебе придется съездить со мной в Пекин. Я готов умолять тебя как угодно, но ты должен поехать!
– Ну хорошо, – посерьезнел Чжоу Шао-лянь. – Однако сейчас уже темно, и мы поспеем в Пекин не раньше полуночи. Лучше отдохнем немного, отправимся ночным трехчасовым и к утру будем в Пекине. Согласен?
– Нет, едем сейчас же! – Мудрец весь пылал от возбуждения. – События меняются так быстро, что дорога каждая минута. Необходимо как можно скорее узнать новости.
– Я ведь о тебе забочусь, старина! Если ты хоть немного не поспишь, завтра у тебя совсем не будет сил. А новости можно узнать и по телефону!
Мудрец немного остыл и в самом деле почувствовал себя совершенно разбитым. На переговорном пункте, куда его отвел Чжоу Шао-лянь, он первым делом позвонил Мо Да-няню, но того не оказалось дома. У Дуаня Мудрец считал менее надежным информатором, однако звонить больше было некому. После долгих колебаний Мудрец попросил соединить его с пансионом «Небесная терраса» и вскоре услышал в трубке голос У Дуаня. Тот сообщил, что Мо Да-нянь обегал нескольких важных персон и надеется, что Ли Цзин-чуня, по крайней мере, передадут в обычную прокуратуру. Сам У Дуань тоже старался кое-что сделать, но пока безрезультатно. Напоследок он посоветовал:
– Не волнуйся и приезжай утром. Думаю, со стариной Ли все уладится!
Мудрец успокоился и медленно вернулся в пансион к Чжоу Шао-ляню. Тот по дороге купил сладостей, напоил Мудреца чаем и уступил ему единственную кровать. Себе он постелил прямо на полу какое-то тряпье и улегся, хотя не было еще десяти.
Он и Мудреца уговаривал поскорее уснуть, но Мудрец снова заволновался:
– Старина Чжоу, может, одолжишь у кого-нибудь будильник? А то еще проспим ночной поезд.
– Не бойся, моя голова лучше всякого будильника! Стоит мне назначить себе определенный час, и я точнехонько в этот час проснусь, так что спи спокойно!
Он закутался в свое тряпье, свернулся калачиком и стал удивительно похож на маленькую собачонку.
– Я никак не усну, очень душно, открой окно! – взмолился Мудрец.
Чжоу Шао-лянь нехотя встал, приоткрыл одну створку окна и тут же тихонько притворил ее, так как больше всего на свете боялся холода. Но Мудрецу, слышавшему стук открываемого окна, стало легче: он вдохнул в себя воздух, показавшийся ему необычайно свежим, и погрузился в приятную истому.
У Дуань сидел у себя в комнате и лихорадочно пробегал глазами в «Вечерней правде» статью «Неслыханное покушение»:
«Сегодня, в восемь часов утра, начальник столичного военного округа и командир двести семьдесят первой дивизии генерал Хэ Чжань-юань ехал из Южного сада в город. Его сопровождали командир батальона Лю Дэ-шань и советник Сун Фу-цай. Когда машина приблизилась к воротам Вечного спокойствия, раздалось несколько выстрелов. Стрелял некий Ли Цзин-чунь, агент экстремистской партии. Командир батальона тяжело ранен в левую руку, а начальник военного округа и советник, к счастью, не пострадали. Охранники смело ринулись вперед, схватили террориста и доставили его в военную прокуратуру.
Наша газета послала в штаб округа специального корреспондента, который удостоился интервью у советника Суна. Советник оказался видным мужчиной в молодцевато сидящей военной форме, с прекрасно поставленной речью. Говорил он без тени страха, хотя только что избежал смертельной опасности, словом, вел себя как настоящий герой. Наш корреспондент беседовал с ним целых десять минут. Ниже излагается полное содержание этой беседы.
Вопрос. Знал ли генерал Хэ Чжань-юань о готовящемся покушении?
Ответ. Черт побери, конечно, не знал!
Вопрос. Вы ехали на военной машине?
Ответ. Нет, на личной машине генерала.
Вопрос. В каком месте вас обстреляли?
Ответ. Недалеко от железнодорожных путей.
Вопрос. Кто был с вами в машине?
Ответ. Генерал, командир батальона Лю и еще несколько охранников, чтоб их черти разорвали!
Вопрос. Что вы сделали, когда услышали выстрелы?
Ответ. Мы с генералом бросились на дно машины, а командир батальона зазевался и получил в руку черный финик.
Вопрос. Как арестовали террориста?
Ответ. Все четверо охранников навалились на него и схватили.
Вопрос. У него была личная вражда с генералом?
Ответ. Нет, просто агент экстремистской партии.
Вопрос. Как, с вашей точки зрения, его следует наказать?
Ответ. Черт возьми, его надо разрезать на тысячу кусков! (При этих словах глаза советника вспыхнули от гнева, словно факелы.)
Вопрос. Есть ли у генерала способ обуздать экстремистов?
Ответ. Есть. Убивать их!
На этом беседа была закончена, наш корреспондент поблагодарил советника Суна и начал прощаться с ним. Советник потребовал, чтобы интервью было напечатано полностью – в назидание всем экстремистам, – и добавил, что генерал Хэ Чжань-юань командует войсками уже много лет, любит народ как сына (когда генерал командовал Даминским военным округом, местные помещики и купцы даже преподнесли ему доску с надписью „Отец народа‟) и поклялся до последнего вздоха бороться с предателями и мятежниками.
Наш корреспондент был весьма признателен советнику за ценную информацию и попросил свидания с преступником. Советник Сун любезно разрешил свидание и дал корреспонденту двух охранников, чтобы они сопровождали его в тюрьму. Корреспондент установил, что террорист Ли Цзин-чунь – уроженец округа Чжэндин нашей столичной провинции. Маленького роста, злобный, он был закован в кандалы, но тем не менее выкрикивал разные безумные слова и поносил правительство. Когда корреспондент попытался заговорить с ним, он отвернулся и несколько раз крикнул: „Да здравствует партия экстремистов!‟ Видя, что он неукротим в своей злобе, корреспондент не стал зря тратить время, сфотографировал его и вышел из тюрьмы. На прощанье охранники вежливо отдали корреспонденту честь.
Хотя корреспонденту и не удалось поговорить с преступником, он собрал о нем дополнительные материалы, которые могут представить интерес для читателей. Как выяснилось, Ли Цзин-чунь числился студентом университета Прославленной справедливости, однако не учился, а занимался исключительно организацией студенческих волнений, в частности, спровоцировал избиение ректора. После роспуска этого университета Ли Цзин-чунь сумел проникнуть в столичный университет, ежемесячно получал от партии экстремистов 120 юаней и на эти деньги купил пистолет, чтобы убивать государственных деятелей и нарушать общественный порядок…
Генерал Хэ Чжань-юань в настоящее время чувствует себя прекрасно и продолжает заниматься делами. Говорят, он уже продумал все способы усмирения мятежников. Сегодня в полдень представители Торгового союза преподнесли ему в знак сочувствия жбан шаосинской водки и четырех жирных барашков. Генерал принял делегацию очень радушно…»
Чжоу Шао-лянь так и не поехал с Мудрецом в столицу, потому что не мог думать ни о чем другом, кроме поэтического некролога, на который ему нужно было минимум дня два. В результате Мудрец отправился в столицу один.
– Ну, что слышно, старина У? – закричал он, едва появившись в пансионе.
– Ничего нового! Только что звонил Мо Да-нянь, сказал, что снова едет в военную прокуратуру, и велел ждать от него вестей.
Они оба вошли в комнату Мудреца.
– Послушай, вот эти письма Ли Цзин-чунь просил показать тебе! – У Дуань протянул приятелю несколько исписанных листков.
Мудрец взял их и стал читать:
Дорогой Цзин-чунь!
Мне, пожалуй, не следовало бы смущать тебя разговорами о том, как ты ко мне добр, но я не в силах молчать. Ты опекаешь меня уже больше двух лет, благодаря тебе я стала лучше учиться и очень горда тем, что не заставляю тебя попусту тратить силы. Сейчас я все свое внимание сосредоточила на книгах и, если бы не ты и не профессор Чжан, не знаю, что бы со мной было! При встречах я не могу поблагодарить тебя так же горячо, как делаю это мысленно, потому что ты всегда суров и неприступен и слова благодарности застревают у меня в горле. Но когда я думаю о тебе, надо мной витает тень Бога, которому я молюсь за тебя!
Едва я родилась и сделала свой первый вздох, как я заплакала – наверное, это было началом моей трагедии. В пять лет я оплакивала умерших родителей. Потом я перестала плакать – и не потому, что не было причин, а потому, что не хватало смелости: ведь я росла в чужой семье и не могла дать волю своим чувствам. Сейчас я снова плачу, потому что ты и профессор Чжан так добры ко мне, что на вашу доброту нельзя ответить легкой улыбкой, а только слезами радости.
Про мои нынешние небольшие печали ты знаешь, но я никогда не рассказывала тебе о своем прошлом. Поверь, я не обманывала тебя, а просто не хотела огорчать. Я понимаю, огорченья неизбежны, и все же мне хотелось, чтобы ты почаще улыбался, а не тратил душевные силы на чужие страдания. Ведь жизнь коротка, и хочется, чтобы встречи с близкими людьми приносили радость, а не горе! На днях ты меня спросил о моем прошлом, и сейчас я должна рассказать все, иначе окажусь неискренней. Я не решилась ответить тебе сразу, мне легче было написать, и вот из этого письма ты все узнаешь. Надеюсь, что, когда ты его будешь читать, тебе покажется, будто я сижу рядом, рассказываю и плачу.
Мне трудно выразить свои чувства, попробую описать хотя бы факты.
После смерти родителей я жила в Шанхае у дяди. Он искренне любил меня, и именно поэтому я не решалась плакать. На его милость я старалась отвечать улыбкой. Он любил меня как дочь, а я его – как отца; единственное, чего мы не разрешали себе, – это плакать друг перед другом. Самое ужасное произошло, когда я оступилась. Дядя не смог меня простить, как, наверное, простил бы отец. Когда я металась между гневом, печалью и раскаянием, никто не погладил меня по голове, не вытер моих слез… Конечно, я совершила ошибку, но я верила, что дядя любит меня, горячо любит, а теперь эта вера рухнула, хотя дядю жестоким не назовешь. Он просто любил меня не очень горячо. Я писала ему, он не отвечал, но я продолжала писать, понимая, что его гнев справедлив, а я напрасно надеялась, что, когда он станет читать мои письма, его слезы смешаются с моими: по-видимому, каждое мое письмо повергало его в еще большую ярость. Но я не должна так думать. Когда-нибудь он простит меня, и я буду ждать этого дня, ждать до самой смерти!
Оступилась я в Шанхае, еще в средней школе. Не хочу говорить, что меня толкнуло на это: всякая любовная связь возникает по обоюдному согласию. Если бы я свалила вину на другого, то взяла бы на свою душу еще один грех – клевету. Все случилось из-за моей молодости и неопытности и еще потому, что я была свободна от традиционных представлений о нравственности. Но дядя прогнал меня за это. Он человек старого склада ума, и я не сержусь на него. Если бы мой возлюбленный был способен сдержать клятву в верности и бороться против условностей, я не считала бы виноватой ни себя, ни его; более того, я убеждена, что мы были бы счастливы вместе. Но я оказалась слепой и к тому же невезучей, потому что приняла проходимца за порядочного человека и доверилась ему! Не узнав его как следует, я отдалась ему. Я не стыдилась бы этого, если бы не ошиблась в нем и знала, как жить дальше. Мой возлюбленный оказался человеком ненадежным, дядя обо мне слышать не хотел. Что мне оставалось делать? Если бы слезами можно было проложить дорогу вперед, я бы сделала это и не горевала, потому что по-прежнему не была скована предрассудками и не считала случившееся со мной падением.
Настало время назвать моего соблазнителя: это Оуян Тянь-фэн! Когда я познакомилась с ним, он был так красив, что я видела только его нежное лицо и не разглядела его душу. Он тогда учился на подготовительном отделении университета, причем на деньги профессора Чжана, своего дальнего родственника, который в то время еще преподавал в средней школе. Узнав о нашей близости, Чжан ничуть не рассердился, а продолжал помогать ему. Мало того, он не раз выручал и меня, и мне казалось, что я снова обрела отца. Но Оуян тратил почти все деньги на вино, игру в кости и проституток и еще злился, что Чжан ему мало дает. Мне было стыдно, я попросила Чжана повлиять на него, но Оуян был неисправим. В конце концов Чжан перестал давать ему деньги, а мне продолжал помогать, и тогда Оуян его возненавидел. Остается только посетовать на мир, в котором люди, помогающие бескорыстно, могут вызывать к себе ненависть! Всю свою злость на Чжана Оуян вымещал на мне, всячески меня оскорблял, поэтому вскоре Чжан перевез меня в Пекин, помог закончить школу, а потом и поступить в университет. Как раз тогда мы с тобой и познакомились.
Оуян тоже переехал в Пекин. Ему хотелось силой выдать меня замуж, чтобы нажиться на этом. За кого выдать – ему было абсолютно все равно, поэтому он каждому меня сватал, собирал комиссионные за непроданный товар и вел разгульную жизнь. Я бы с удовольствием рассталась с ним, но ведь мы не были официально женаты. Более того, мне приходилось с ним спать, иначе он мог меня навсегда опозорить. А профессора Чжана он то пытался запугать, то проклинал, то порочил – словом, поступал как настоящий негодяй. К счастью, профессор относился к нему с холодным презрением и не шел на конфликт. Да и я благодаря Чжану и тебе в конце концов вырвалась из рук этого мерзавца.
Что будет дальше, не знаю. Единственное, что я решила, – во всем слушаться профессора Чжана и отплатить ему за все доброе, что он для меня сделал. Тебе я тоже очень благодарна, но не представляю, как это выразить.
Не могу больше писать – перо кажется тяжелым, словно палица. До завтра!
Ван Лин-ши
Второе письмо было более коротким:
Дорогой Цзин-чунь!
Вчера вечером Оуян снова приходил. Он был навеселе, стал шантажировать меня и обронил такую фразу: «Если не будешь слушаться, я подговорю генерала Хэ Чжань-юаня убить твоего Чжана!»
После этого мы с профессором Чжаном решили уехать в Японию и там пожениться. Первую же семейную фотографию пришлем тебе.
Все, что со мной было, послужит мне уроком до самой смерти. Твою доброту я тоже никогда не забуду, никогда! Я чувствую, как жму тебе руку и говорю: до свиданья. Уже поздно, писать больше не могу, сегодня вечером мы уезжаем. Еще раз до свиданья!
Ван Лин-ши
Прочитав оба письма, Мудрец погрузился в задумчивость и долго молчал. Внезапно в комнату, плача, вошел Мо Да-нянь. Сердца друзей похолодели от страшного предчувствия.
Мудрец спросил дрожащими губами:
– Что случилось, старина Мо?
– Ли Цзин-чуня расстреляли! Сегодня в три часа ночи! – Не в силах продолжать, Мо Да-нянь зарыдал.
Его друзья тоже заплакали. Через некоторое время Мудрец овладел собой и вытер слезы:
– Ладно, хватит плакать! Старина У, тебе поручается добыть тело Ли Цзин-чуня. Деньги для этого ищи сам. Справишься?
– Справлюсь.
– Похорони его где-нибудь за городом, на родину отвозить не надо. При первой же возможности мы перенесем тело на общее кладбище и поставим на могиле памятник, чтобы наш друг всегда вдохновлял своим примером молодых людей! Когда выполнишь это поручение, либо вернись к учебе, только учись по-настоящему, либо примкни к борьбе с милитаристами. Это два главных пути, которые завещал нам Ли Цзин-чунь, и мы не должны о них забывать…
– Не беспокойся, старина Чжао, я успел поговорить с Ли Цзин-чунем перед казнью и обещал ему не повторять прошлых ошибок, а заняться настоящим делом!
– Старина Мо, – повернулся Мудрец к Мо Да-няню. – Ты возьмешь на себя заботу о матери Ли Цзин-чуня. Согласен?
– Да, согласен! – со слезами ответил тот.
– Надо не только помочь ей деньгами, но и успокоить ее, перевезти в надежное место. Это она воспитала сына таким героем! Впрочем, ты понял его раньше, чем я…
Друзья понурили головы и долго сидели молча. Потом Мудрец снова заговорил:
– Итак, действуйте, ребята! А для себя я придумал особое поручение. Встретимся ли мы когда-нибудь – не знаю; главное, чтобы каждый из нас шел своим путем и не посрамил памяти Ли Цзин-чуня. Если повезет, встретимся!