Мудрец по-прежнему томился в своей комнате, когда за окном послышался крик:
– Старина Чжао!
– А, это ты, старина Ли?! Входи, входи.
Через некоторое время Ли Цзин-чунь толкнул дверь и вошел, вытирая со лба пот. Он пожал Мудрецу руку, и от этого пожатия у Чжао сладко заныло сердце.
– Послушай, не думай обо мне плохо, я раскаиваюсь во всех своих поступках, – тихо сказал Мудрец. – А что с барышней Ван?
– Не беспокойся, она сейчас вне опасности.
Ли Цзин-чунь снял халат и устало опустился на стул.
– Старина Чжао, дай мне воды, а то очень жарко сегодня.
– Холодный чай пойдет?
– Вполне.
– Скажи, Оуян не пытался лезть с тобой в драку?
Ли Цзин-чунь спокойно допил чай и усмехнулся:
– Нет! Он не посмел бы. Наши храбрецы научились у иностранцев только пользоваться женщинами, а не уважать их. Вот если бы Оуян действительно полез драться, я показал бы ему, как должен мужчина защищать женщину! Хоть руки у меня и тонкие, но умереть я способен с честью. А Оуян просто трус!
Мудрец опустил голову и промолчал.
– Послушай, – продолжал Ли Цзин-чунь. – Откровенно говоря, я пришел к тебе с просьбой, а вовсе не для того, чтобы рассказывать о Ван. Можешь ты сделать для меня одну вещь?
– Конечно, старина. Ведь я прожил больше четверти века, а так ничего дельного и не совершил.
– Хорошо, тогда слушай. – Ли Цзин-чунь, уже немного остывший после улицы, снова надел халат. – Только дай мне сначала договорить до конца, а потом уже отвечай. Я ведь человек горячий и люблю высказать сразу все.
– Говори, я не буду тебя перебивать.
– У меня сейчас есть два важных дела, но без чьей-либо помощи мне с ними не справиться, поэтому я и обратился к тебе. Первое дело касается У Дуаня, тут-то я и надеюсь на твою поддержку. До меня дошла весть, что он и несколько его сослуживцев хотят продать американцам Храм неба! Американцы не прочь разобрать этот храм и вывезти его к себе, а муниципалитет собирается на вырученные деньги построить на том же месте европейское здание… Знаешь, какой У Дуань человек? Скажи ему, что сейчас в моде толстяки, он тут же надает пощечин собственному отцу. И не потому, что не любит отца, а чтобы его лицо стало толще! Для него главное – внешняя сторона дела. Снести Храм неба он наверняка хочет не ради денег, а чтобы продемонстрировать свои «деловые» способности.
Сейчас, когда страна обессилена до предела, наш престиж могут поддержать только памятники старины. И мы должны стыдиться того, что не только не реставрируем их, но и с легкостью разрушаем! Неужели мы не способны оценить подлинную красоту, а иностранцы способны, и в такой мере, что готовы купить и перевезти к себе целый храм?! Вы с У Дуанем в добрых отношениях, поэтому я и прошу тебя: попробуй его урезонить. Получится – хорошо, не получится – во имя чести родины не грех и разделаться с ним. Я не люблю действовать силой, но некоторых глупцов иначе не образумишь. Только смотри не шуми зря. Понимаешь? Если устроить демонстрацию и выйти с флагами на улицу, нас, чего доброго, обвинят в том, что мы получили взятку от англичан и именно поэтому не хотим продать Храм неба американцам! Тогда судьба храма решена. По-моему, У Дуаня нужно попытаться урезонить, а если не выйдет, то убить. Так мы заставим отступить остальных – ведь подонки ужасно боятся смерти! Когда же все узнают, что мы убили не кого-нибудь, а нашего друга, то поймут, что это было сделано на благо общества.
Ты можешь усомниться: стоит ли проливать кровь ради сохранения какой-то древности. По-моему, безусловно стоит! Каждый народ должен гордиться своей историей, эта гордость – одна из движущих сил национального сплочения, а великие исторические памятники – символ такого сплочения. Между тем у нашего народа нет представления о подлинной гражданственности, поэтому-то англо-французским солдатам ничего не стоило сжечь Парк радости и света [53], а немцам – вывезти оборудование нашей древней обсерватории. Это неслыханный позор! Случись нечто подобное в другой стране, ее народ вряд ли оставался бы равнодушным! Если бы китайцы попытались сжечь английский дворец, англичане всыпали бы им по первое число, не так ли? Да и не только англичане: наверное, любой народ в мире, кроме нашего, не стерпел бы такого позора. Поэтому я и говорю, что ради Храма неба можно пойти и на кровопролитие. Сейчас самое главное – пробудить в соотечественниках патриотизм, уважение к своей стране, потому что народ, не имеющий понятия о гражданственности, все равно что степь – зеленая, бескрайняя, но не способная никого прокормить.
Мне кажется, у нас есть два пути. Один – это упорно учиться, а потом уйти в народ и для начала пробудить в нем хотя бы патриотизм. Другой путь – беспощадно убивать негодяев. Сам-то я вообще за мирный путь, я понимаю, что жертвовать молодыми жизнями нерационально, но боюсь, что в нынешних условиях без этого не обойтись. По-видимому, стоило бы идти сразу обоими путями, однако раздвоиться я не могу, и это меня больше всего мучает. Мучает не только за себя, но и за тебя. Я ведь советовал тебе вернуться в деревню, заняться сельским хозяйством и заодно поучить наших темных, безответных крестьян. Но обезвредить У Дуаня тоже великое благо… Не знаю, что и посоветовать тебе сейчас.
– И все-таки подумай, старина! – откликнулся Мудрец. – Если надо уехать в деревню, я немедленно уеду, а если надо убить У Дуаня, я готов взяться за нож.
– Этого я как раз и не знаю, – медленно произнес Ли Цзин-чунь.
– Понимаю, что тебе нелегко подвергать других опасности, – после долгого раздумья сказал Мудрец, – поэтому давай сделаем так: я сам решу, что мне делать, тянуть не буду. Если уеду, то буду действовать в деревне, как ты советовал. Если погибну, то перед смертью опять же не упрекну тебя.
– Ладно, решай сам. Конечно, я предпочел бы, чтобы ты уехал в деревню и остался жив!
Ли Цзин-чунь встал и направился к двери.
– Послушай, – удержал его Мудрец, – а сам ты что собираешься предпринять? Ты ведь сказал, что у тебя два важных дела.
– О втором деле я тебе пока не скажу. До свидания, старина!
Мудрец ждал У Дуаня до самого рассвета, но тот все не приходил. Тогда Мудрец немного вздремнул, потом сполоснул лицо и пошел к муниципалитету. Наконец он увидел рикшу, который привез У Дуаня. Но У Дуань и не думал вылезать из коляски – он сладко спал.
– Господин, проснитесь, приехали! – крикнул рикша.
– Что? – У Дуань с трудом разомкнул веки, похожие на слипшиеся пельмени, и буквально сполз с коляски. Пока он искал деньги, Мудрец сказал рикше:
– Найди еще одну коляску! Поедем в пансион «Небесная терраса», за Задними воротами.
С этими словами Мудрец втолкнул У Дуаня в коляску, и тот, зажав в кулаке монеты, снова уснул.
Добравшись до пансиона, Мудрец приволок У Дуаня в свою комнату и посадил на кровать, но тот сразу же повалился головой на подушку. Мудрец запер дверь и вытащил нож, который в свое время похитил у Оуян Тянь-фэна.
– Эй, старина У, проснись!
– Что? Шестой кувшин вина? Я только что вытащил пустышку! – не открывая глаз, пробормотал У Дуань.
– Проснись, тебе говорят! – заорал Мудрец прямо ему в ухо.
У Дуань вытаращил глаза, но тут же в ужасе закрыл их, ослепленный холодным блеском ножа. Теперь он окончательно проснулся. Его зеленое от перепоя лицо еще больше позеленело: будто на зеленоватую воду упал с дерева лист. Он протяжно и нервно зевнул:
– Что это значит?!
– Это значит, что хоть мы и друзья, а дело есть дело. Сейчас я спрошу тебя кое о чем, а ты смотри на этот нож и не вздумай врать. Ты действительно собираешься продать Храм неба?
– Да, – ответил У Дуань дрожащим голосом, – но ведь не я один!
– Остальные тоже от меня не уйдут, а сейчас я тебя спрашиваю! – Мудрец со стуком положил нож на стол. – Я мог бы привести массу доводов против этой сделки, но вряд ли есть такая необходимость, достаточно лишь призадуматься, для чего американцам понадобился наш храм! Поскольку мы с тобой друзья, я прошу тебя добром отказаться от этой гнусной затеи, и тогда все наши разногласия исчезнут, как туман. Но если ты не поклянешься мне… Видишь этот нож? Словом, выбирай!
Глядя на перекошенное лицо приятеля, У Дуань не смел ни шевельнуться, ни закричать. Он был гораздо слабее Мудреца да к тому же целую ночь не спал, так что сейчас чувствовал себя совсем обессилевшим. Он понимал, что стоит ему позвать на помощь, как его голова тотчас расстанется с телом. Наконец он набрался духу и спросил:
– Ну, ты хоть позволишь мне слово сказать?
– Говори! – Мудрец смочил в воде полотенце и бросил ему. – Физиономию вытри, может, очухаешься!
У Дуань послушно вытер лицо, и ему в самом деле стало значительно легче.
– Я хочу задать тебе три вопроса, – произнес он. – Если ты настоящий друг, то ответишь на них, если же предпочитаешь действовать силой, то вот тебе моя голова, режь на здоровье!
– Задавай свои вопросы! – холодно усмехнулся Мудрец.
– Кто тебе сказал о готовящейся продаже храма?
– Ли Цзин-чунь.
– Ах, вот оно что! Ладно, теперь второй вопрос. Вы просто хотите сохранить храм или преследуете какие-то иные цели?
– Ты думал, мы хотим перепродать его кому-нибудь другому? Будь я проклят, если это так!
– Хорошо. Третий вопрос. Если я расторгну соглашение с американцами и меня за это уволят, ты гарантируешь мне другую работу?
– Ничего я тебе не гарантирую.
– Ну, это уже совсем не по-дружески! – еще больше осмелел У Дуань. – Я недаром задал тебе эти три вопроса, а почему задал, сейчас объясню…
– Господин Чжао, вас к телефону! – донесся из-за двери голос Ли Шуня.
– Кто просит?
– Господин Мо.
– Пусть позвонит попозже!
– Слушаюсь.
– Ну, говори, старина У!
– Не кажется ли тебе странным, что Ли Цзин-чунь сказал об этом тебе, а не кому-нибудь другому? И почему он это сделал именно сейчас? Ведь раньше он к тебе ни с какими просьбами не обращался! Может быть, его отношения с барышней Ван созрели до такой степени, что ему понадобилось убрать тебя моими руками? Если я тебя убью, ты, естественно, ему не соперник, а если ты меня убьешь, тебя поймают и казнят. Тогда он сможет беспрепятственно жениться на Ван!
– Мне нет до Ван никакого дела, так что твои догадки абсолютно бессмысленны. Давай по поводу второго вопроса.
– Хорошо. Знаешь, что мы собираемся построить на месте храма?
– Нет, не знаю.
– Приют для престарелых! Разве не стоит снести этот паршивый храм ради полезного благотворительного заведения? Я думаю, никто, кроме вас двоих, не будет против! Вот ты твердишь о необходимости охранять памятники архитектуры, а вообрази, что начнется гражданская война… Храм разбомбят и, ты думаешь, потом его восстановят или построят на его развалинах приют для бездомных стариков? Раз ты не можешь этому помешать, то не имеешь морального права мешать и мне – тем более что я хочу снести старую рухлядь, а построить полезное здание! Вот если ты намерен извлечь из этого дела какую-нибудь выгоду, мой милый Чжао, тогда я могу тебя понять и постараюсь обеспечить тебе, скажем, место надзирателя в приюте. Ты только скажи откровенно о своих целях! Что же касается меня – это по поводу третьего вопроса, – то я затеял продажу не ради денег, а ради славы. Ты, вероятно, и сам это понимаешь! Если я слажу это дельце, американцы отвалят муниципалитету несколько сот тысяч юаней, и тогда нам повысят жалованье. Это означает, что все чиновники – от мэра до рассыльных – будут благодарны мне. Таким образом, я убью сразу двух зайцев: спасу от нищеты многих чиновников и в то же время подниму свой престиж. Я знаю, что разрушать древности не очень почетно, но при нынешнем правительстве иначе не поможешь несчастным старикам и мелким чиновникам. Это же чистейшая благотворительность! Ты обвиняешь меня, а, по существу, должен обвинять правительство. Если бы в казне были деньги, чиновникам не пришлось бы тайком продавать национальные ценности! Так что, с какой стороны ни смотри, поступаю я правильно, в благородных целях. Если же кто-то хочет мне помешать, пусть найдет мне другое место, не менее высокое, чем сотрудник строительного отдела, – иначе я не собираюсь бить отбой!
У Дуань не собирался бить отбой, зато Мудрец был близок к этому: слова Ли Цзин-чуня по-прежнему казались ему справедливыми, но и У Дуань был по-своему прав. Мудрец тупо глядел на нож, лежавший на столе, и не произносил ни звука.
– Господин Чжао, вас к телефону! – выручил его Ли Шунь. – Это опять господин Мо. Он хочет сказать вам что-то важное.
Мудрец взглянул на У Дуаня, нахмурился и вышел.
– Алло! Старина Мо? Да… Что?!. Ли Цзин-чунь?! Бегу сейчас же!
Он бросил трубку на рычаг и, бледный, без единой кровинки в лице, ринулся в свою комнату.
– Что случилось? – с изумлением спросил У Дуань, видя, что Мудрец схватил шапку.
– Ли Цзин-чуня арестовали! Он в прокуратуре! – выдохнул тот на бегу.
Мудрец в крайнем возбуждении переминался с ноги на ногу.
– Что же делать, старина Мо?!
– Кое-что удалось разузнать – мы можем увидеться с Ли Цзин-чунем, он сейчас в военной прокуратуре, рядом с Южным садом! – прошептал Мо Да-нянь, белый как снег. – Едем скорее! У тебя нет при себе ничего запрещенного? Там всегда обыскивают, даже с перочинным ножиком нельзя идти!
– Ничего у меня нет! Едем!
Они выбежали на улицу, поймали такси и поехали к Южному саду. Всю дорогу они молчали. Добравшись до военной прокуратуры, друзья обратились к дежурному офицеру, и тот разрешил им пятиминутное свидание. Потом он обыскал их и кликнул двух охранников, которые должны были сопровождать Мудреца и Мо Да-няня в тюрьму.
Один из охранников оказался большеглазым шаньдунцем с широкими бровями, а другой – тонкогубым мукденцем с приплюснутым черепом. Оба высокие, хмурые, злые, как тигры, но лишенные тигриной грации и величия. На боку – пистолеты, грудь крест-накрест перепоясана патронташами. Они могли бы с тем же успехом стать разбойниками: пистолеты и патроны в любом случае обеспечивали сытую жизнь.
Военная тюрьма находилась за прокуратурой. Это было приземистое зданьице, окруженное глинобитной стеной, вдоль которой через каждые пять шагов стояли часовые. Во дворе росли молоденькие, но уже чахлые ивы, шевелившие редкими ветвями. У небольшой железной двери тоже стояли солдаты с примкнутыми штыками. От этих холодно поблескивающих штыков двор выглядел жутким и мрачным, хотя летнее солнце не жалело для него своих лучей.
В тюрьме было больше тридцати камер, каждая – всего в шесть квадратных футов. Внутри – ни коек, ни скамеек, только узник, закованный в кандалы. Глинобитная стена отстояла от самой тюрьмы примерно на сажень, и почти все это пространство, куда заключенных выпускали раз в день, было заполнено экскрементами. Громкое жужжание мух и жуков сливалось с лязгом кандалов в печальную мелодию, которую можно услышать только в тюрьме. От земляного пола в камерах тянуло сыростью, а во время дождя стены покрывались грибком. Окон вообще не было, только железная дверь, которую открывали на день, а на ночь запирали, но не все узники могли дождаться дня: некоторые умирали ночью за тяжелой железной дверью. Удушливый смрад, стоявший и в камерах, и во дворе, были способны выдержать только люди с бычьим или лошадиным здоровьем, да и то не больше двух недель. А вот охранники служили здесь годами: они не боялись смрада, потому что по своей сути были ближе к зверям, чем к людям.
Друзья увидели Ли Цзин-чуня сквозь решетку, днем заменявшую дверь. Он стоял у стены, опустив голову. На лице виднелись следы побоев. Куртка с запекшимися пятнами крови была изодрана. На худых руках – наручники, на ногах – кандалы.
Когда охранник-мукденец пнул решетку и с грубой бранью объявил Ли Цзин-чуню, что ему разрешено свидание, тот медленно поднял голову, посмотрел на друзей и снова опустил ее. Мудрец и Мо Да-нянь не могли удержаться от слез.
– Быстрее говорите, раз пришли! – в один голос рявкнули охранники.
Мо Да-нянь поспешно сунул им пять юаней, охранники переглянулись и отошли в сторону.
– Спасибо вам, старики! – произнес Ли Цзин-чунь, глядя на свои кандалы. – Это наша последняя встреча.
– Почему последняя?! – воскликнул Мудрец.
– В двух словах всего не объяснишь, а на подробный разговор у нас нет времени.
Оглянувшись на солдат, Мо Да-нянь пощупал свой кошелек и сказал Ли Цзин-чуню:
– Ничего, говори, только быстрее!
– Четыре года назад я купил у одного дезертира пистолет и патроны, – прильнув к решетке, зашептал Ли Цзин-чунь. – Хотел покончить с собой, потому что разочаровался в жизни. Но потом решил, что кончать с собой глупо и пистолет пригодится мне, чтобы убивать негодяев. И самоубийство, и терроризм, по существу, нерациональны, но у меня чувства берут верх над разумом, да и обстановка способствует этому. И все же терроризм разумней самоубийства, потому что ты убиваешь общего врага, врага народа, и раскаиваться тебе не в чем. Даже если ты при этом погибнешь, смерть твоя не будет бессмысленной!
Мо Да-няню было тяжко смотреть на Ли Цзин-чуня, и он невольно обратил свой взгляд на соседние камеры. В одной кто-то стонал и, звеня наручниками, сдирал нарывы на ногах, израненных полицейскими дубинками. Каждый раз, когда раздавался звон наручников, из камеры вылетали жужжащие мухи, похожие на большие зеленые горошины. Мо Да-нянь отвел глаза.
– Старина Чжао, помнишь Хэ Цзинь-шаня, с которым ты познакомился в Союзе защиты женских прав? – продолжал Ли Цзин-чунь. – Это закадычный друг Оуяна, его партнер по игорным и публичным домам. Отец Хэ Цзинь-шаня, Хэ Чжань-юань, был тогда начальником Даминского военного округа, а сейчас переведен в столицу. В Дамине он погубил множество безвинных, да и теперь не теряет времени. Сначала расстрелял для острастки нескольких мелких преступников, потом решил расправиться кое с кем из людей влиятельных, чтобы до конца подавить оппозиционное движение. Тогда Оуян, воспользовавшись своей дружбой с его сыном, посоветовал папаше остановить выбор на профессоре Чжане – вы, конечно, понимаете, почему именно на нем. Я узнал об этом от Ван, потому что Оуян, напившись, проболтался ей. С профессором Чжаном я мало знаком, но все же рискнул действовать – не ради него одного, а ради народа, которого терзают всякие злодеи.
Вчера, когда я заходил к тебе, старина Чжао, я уже решил, только ни слова не сказал тебе: такие вещи надо держать в строжайшей тайне. Сегодня утром я подстерег Хэ Чжань-юаня у ворот Вечного спокойствия, выстрелил, но, увы, промахнулся! Подробности вы сможете прочесть в газетах, так что не буду зря тратить времени. Я ни о чем не жалею: лишь о том, что промахнулся и что, пока учился, не занимался спортом. Будь я опытнее и сильнее, я бы убил его и сумел скрыться. А теперь все кончено!
– Успокойся, старина, мы постараемся спасти тебя! – сквозь слезы вымолвил Мо Да-нянь.
– Нет, не надо! Если вы действительно меня любите, ни в коем случае ничего не предпринимайте. Спасти меня можно лишь двумя способами: либо поднять массовое волнение и погубить еще многих, а я не вынесу, если из-за меня будут гибнуть люди, либо подкупить тюремщиков, в первую очередь самого Хэ Чжань-юаня, но этого я тоже не хочу. Мало того что я его не убил, так он еще обогатится за ваш счет?! Нет уж, лучше я умру!
Охранники с многозначительным видом приблизились. Мо Да-нянь вручил им кошелек, и они снова отошли. Ли Цзин-чунь укоризненно взглянул на Мо Да-няня и вздохнул:
– Я иногда думаю, что для спасения родины нужно не только просвещать народ, но и убивать его врагов. Не просто преследовать их, а именно убивать! Церемониться с ними нечего, потому что они не люди! Сейчас вопрос стоит так: либо будет жить народ, либо его враги. Мир, гуманность – все это красивые слова из книг, далекие от реальной обстановки и вряд ли способные приблизить нас к революции. Подлинная гуманность – это спасение народа, а для того, чтобы спасти народ, надо убивать милитаристов. Ведь милитаристы – это волки, тигры, ядовитые гады, а со зверями и гадами бесполезно говорить о гуманности! Да, мы живем в эпоху мрака, но без ночи не бывает рассвета!
Друзья мои, работайте хорошенько, просвещайте народ! Вам труднее, чем мне, но зато вы можете принести пользу. Я просто жертвую жизнью, а вы, как вдова, хранящая верность умершему мужу, должны глотать слезы и упорно растить детей. Забудьте обо мне, делайте свое дело! И еще прошу вас: отошлите мои вещи матери и помогите ей… – Ли Цзин-чунь заплакал. – Чем сможете, тем и помогите. У нее почти нет денег. Это моя единственная просьба. А теперь прощайте!
Мо Да-нянь смотрел на друга и не мог вымолвить ни слова. Мудрец пожал через решетку скованные руки Ли Цзин-чуня, пробормотал: «До свидания, дорогой Ли!» – и пошел к выходу, увлекая за собой Мо Да-няня. За воротами прокуратуры он воскликнул, скрипнув зубами:
– Ну, старина Мо, ты поступай как знаешь, а я считаю, что Ли Цзин-чуня надо спасать! Я прямо сейчас поеду на вокзал, к тяньцзиньскому скорому, а ты ищи себе другое такси. Если будут какие-нибудь новости, телеграфируй мне в Тяньцзинь, в университет Волшебных перемен!
– Ли, дорогой, я сделал все, что мог, но не знаю, получится ли что-нибудь! – говорил У Дуань, добившись свидания с Ли Цзин-чунем. – Если не получится, то казнь неминуема… На всякий случай умоляю тебя простить мне все мои глупости! Я считал себя умным, сильным, знающим, а на поверку оказался просто дураком! Конечно, я отличаю хорошее от дурного, но говорю всегда только дурно – наверное, потому, что дурное кажется мне интересным, смешным. Я знаю, что ты прекрасный человек, но не далее как сегодня утром не удержался и сказал старине Чжао, будто Ван – твоя любовница! Простишь ли ты меня, сможешь ли простить? Ведь я мерзавец! Я воображал, что все понимаю, знаю много тайн, а на самом деле не понимал ничего – даже того, в какое время я живу и что делаю. Но сейчас я раскаялся: твой подвиг как будто согнал черную тень с моей души. Если тебе суждено погибнуть, то хотя бы перед смертью не суди меня строго! Мы никогда не ссорились, но мне этого мало: я надеюсь, что ты признаешь меня достойным другом…
– Конечно, – кивнул Ли Цзин-чунь.
– А о Храме неба не беспокойся, я не стану его продавать. Более того, я собираюсь уйти из муниципалитета. Что буду делать дальше, пока не знаю. Ты ведь никогда не говорил со мной по душам; хоть сейчас посоветуй, чем мне заняться? Если, конечно, тебе не противно со мной разговаривать…
Ли Цзин-чунь опустил голову:
– Прежде всего я хочу поблагодарить тебя за добрые намерения. О прошлом не будем больше говорить: и ты ошибался, и я был не во всем прав, но стоит ли об этом вспоминать? А делать для меня ничего не надо и приходить не надо: дни мои сочтены. Если мы понимаем друг друга – значит, мы настоящие друзья, и никакие свидания, даже сама смерть не могут тут ничего изменить; а если не понимаем, то и каждодневные встречи не принесут никакой пользы. К тому же всякий раз, как вы сюда приходите, вы даете деньги охранникам, а мне неприятно на это смотреть.
Что же касается твоего будущего, то я могу посоветовать только одно: усердно учиться. Если тебе нравится муниципальное дело, срочно займись иностранными языками, постарайся съездить за границу, потому что знания такого порядка черпаются не из «Четверокнижия» или «Пятикнижия» и вообще не из старых книг. А когда окажешься за границей, как следует наблюдай, изучай, тогда и придет настоящее понимание. И не бойся, что ты не сможешь применить свои знания на практике: Китай ждут большие перемены, и тогда понадобятся специалисты в самых разных областях. Конечно, может статься, что китайцы и через пять тысячелетий будут строить свою науку на «Книге перемен», а железные дороги – на основе восьми триграмм, но мы не должны так думать. Уже сейчас надо развивать подлинную науку и верить, что будущие правительственные учреждения станут местом деятельности специалистов, а не богадельнями для чиновников, зря получающих жалованье. Служащий министерства финансов обязан понимать, что такое финансы; служащий муниципалитета – иметь представление о городском хозяйстве. Только тогда Китай сможет на что-то надеяться. Если же управлять финансами и городами, опираясь на «Вёсны и осени» и другие канонические сочинения, то, скажу прямо, ни Будда, ни Яшмовый император, ни Христос, ни Мухаммед не спасут нашу страну!
Так что готовься, старина У, хорошенько готовься! Обо мне не думай, я не боюсь смерти, лишь корю себя за то, что напрасно потратил несколько лет на философию. Изучай я финансы, законы, торговлю или какое-нибудь другое практическое дело, я мог бы принести больше пользы и не отдал бы так легко свою жизнь. Я не раскаиваюсь, а презираю себя и сам хочу умереть. Что же касается Ван, то сходи ко мне в пансион и там под матрацем найдешь два письма от нее. Из них ты и Чжао все поймете. В сущности, это не так уж важно, но перед смертью мысли человека особенно обострены, он старается вспомнить и оценить все свои поступки, поэтому я и хочу, чтобы вы по-настоящему поняли мои отношения с Ван. Все, прощай, старина У!