Длинные бороды у турок.

У переднего — самая длинная. Серебряным клином идет от малиновой фески[33] мимо желтого лица, по белому фланелевому жилету.

Под жилетом круглый живот, а сверху плотно лежит золотая цепь, не цепь, а четырехдюймовый якорный канат, миноносец выдержит.

И говорит плотно. Двигает бородой по животу и твердо выговаривает французские слова.

— Великодушие, неустрашимость, доблесть, великодушие.

Так слово за слово.

— Город Самсун сдается на милость победителей. Вот ключи.

Двое турок держат подушку, на подушке ключи.

Ключи самые обыкновенные, как от сарая.

Маленький мичман стоит перед большим турком, ковыряет в зубах спичкой и улыбается:

— Так...

На самом краю пристани встал сигнальщик. Мелькают огнем красные флажки, а на мостике миноносца другой сигнальщик, на сером обвесе красную дугу обмахивает.

— Понимаю.

— Пиши. «Самсун на буксире увести не удается, точка. Ключи не брать — коллекционерство, точка. Прикажи взорвать фелюги — все».

Капитан кончил и махнул фуражкой.

— Я говорю: подрывной материал ваш, все фелюги взорвать, а ключи не надо.

— Я сам пойду смотреть; если измену устроите — говорите с миноносцем!

Котя сказал, и на «Стойком» завыла сирена.

Белобородый мэр затрясся и, воздев руки, сказал речь, сначала по-французски, а потом по-турецки.

Говорил о великодушие.

Сказал, и пошли русские вверх по улице фелюги рвать.

Сквозь подошву жжет мостовая, фуражка липким кругом лоб жмет, и снять фуражку нельзя — хуже будет. Только и можно что в тень. А в тени сидеть надо.

Сел Котя под навесом уличной кофейной. Прямая улица — все видно. Белая улица, и пыль серебряная летает, ползут белые турки, тащат ящики с патронами.

На двадцать шагов, не ближе. Стоят кучей и смотрят. Боятся русского офицера, только в дверях кофейни жмется хозяин, тот ближе.

— Надо бы его и использовать, ведь наверно все у мерзавца есть. Мороженого!

Не понимает турок, прижимает ладонь к груди, низко кланяется, не понимает.

А Котя стучит серебряным рублем по мраморному столику.

— Мороженое, Glace!.. Eis!

Ударила улица, стекла дребезжат. На конце, где фелюга стояла, щепки дождем сыплются сквозь белую пыль.

Сжалась толпа, даже не ахнула — смотрит.

А хозяин исчез.

Первая, считает Котя, всего тридцать. (Стекол-то побьют!) И только подумал о хозяине, смотрит: на столе мороженое стоит, а перед ним согнулся банабак в голубом костюме.

— Эсендиотис, двадцать лет жил в Балаклаве, очень любит русских. Просит позволения поговорить, потом написать в Revue de Constantinople, — Константинопольская газета. — Говорит в нос, а нос большой и спелый.

Хозяин взял рубль, поцеловал его и спрятал.

И опять грянула улица.

— Вторая.

Весело Коте — рассказывает греку про всякое и мороженое ест.

А капитан скучает, ходит по миноносцу — все горячее, пушки паленой краской пахнут.

Хочется капитану на берег, пожалуй, там прохладительного достать можно, да нельзя уйти. (Вот бы теперь красного со льдом!).

Пить на деле нельзя, и такие ликеры тоже пропустить нельзя, в Батуме таких нет. Надо пить. Ничего, если немного.

— Восемь, еще двадцать две штуки осталось.

— Давай! — пьет Котя, и еще два каких-то турка пьют.

Быстро пьют, только успевает выносить хозяин.

Молчат и пьют.

Скучает капитан. Внизу жарко, спать — не уснешь, и дела нет. Скоро ли кончат, домой в Батум надо, все-таки в море прохладнее.

Кончили.

Идет Котя вниз по улице, а от пристани навстречу поднимается немецкий лейтенант. Синий и вычищенный.

— Вали, мой шеф, просит на чашку кофе к себе.

Отлично говорит по-русски.

— Кофе? Правильно! — замахал Котя руками, замелькал семафор.

— Нет! — пишет миноносец.

— Пожалуйста! Кофе пить! Наглость! — Капитан обижен. — Сигнальщик, пиши, живо! — и ходит взад и вперед по мостику.

На пристани торжественное прощание.

Мэр говорит речь, мэр доволен русскими.

— Самсун не забудет дорогих гостей, и пусть они его не забывают, а это на память.

Турки вынесли саженную колбасу, зашитую в клеенку.

Отказываться неудобно — в катер.

Платками машут, и Котя фуражкой машет, очень он растроган, только катер с чего-то раскачивает, стоять трудно. Казалось бы, штиль, а все-таки... Доставили Котю с пакетом в кают-компанию, снялись и пошли. Поскорей бы выбраться. Жара.

На следующий день вспомнили про подарок. Развернули клеенку — коврик. Красивый. Вид города Самсун с моря изображен, а сверху надпись по-немецки: «Благодарный Самсун победителям!»

Видимо, другим победителям готовили.

Что ж? Лестно!

Будет висеть на стене кают-компании — пусть в дивизионе завидуют.

Впрочем, это заслуженно.