Прежде всего, следует отметить, что прожектор отнюдь не карманный фонарик — весит больше полутонны и на корабле установлен, как пушка — всерьез и накрепко.

И все же в книге входящих семафоров было написано буквально следующее:

Э/м[15] «Бауман» командиру корабля к восьми тридцати прибыть ко мне, захватив с собой последний прожектор.

От этого адресат семафора командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин ощутил одновременный прилив двух диаметрально противоположных чувств, а именно: веселости и вполне понятной служебной тревоги. Что могло понадобиться начальству в такую рань?

— Красота, — сказал он неуверенно и, расписавшись в прочтении, передал книгу комиссару Лунину.

Лунин отставил стакан с чаем, взял книгу на вытянутую руку и прищурился. Конечно, оценил юмор сигнальщиков, но не подал виду:

— Значит, будем рубить оба прожектора. Который последний срубим, тот и отвезем. Все ясно. Только не знаю, поспеем ли?

Времени действительно оставалось немного. Круглые часы над дверью в коридор показывали двадцать три минуты девятого. Ни запрашивать о повторении семафора, ни гадать о подлинном его смысле не приходилось.

— Зачем рубить прожектора? — удивился старший механик Овчинников.

Но отвечать ему тоже было некогда.

— Товарищ рассыльный, — сказал Рыбин, — катер к трапу!

— Есть катер к трапу! — повторил рассыльный и, круто повернувшись, вышел из кают-компании.

Рыбин потер подбородок. По плану ничего особенного не предвиделось, и обо всем уже было говорено на прошлом собрании командиров. В чем же дело и что это за прожектор?

— Что случилось? — не утерпел помощник командира Клест.

— Сам не знаю. — И Рыбин встал из-за стола: он вдруг понял — его вызывали для разговоров о последней злосчастной стрельбе. — Сам не знаю и прошу вас выяснить. Взгляните, как ваша связь острит, — пальцем показал на раскрытую книгу семафоров, передернул плечами и ушел к себе в каюту.

Но когда в каюте переодевался в новый китель— и перед зеркалом приглаживал волосы, нечаянно представил себе, как взваливает на спину многопудовый барабан прожектора. И конечно, улыбнулся, потому что это было смешно. И улыбался всю дорогу, самолично управляясь на катере, потому что был молод и здоров и светило превосходное, хотя и осеннее, солнце, а катер, отлично слушаясь руля, быстро шел по мелкой, упругой волне.

Бегом взбежал по трапу флагмана, коротко пожал руку вахтенному командиру и в дверь высшего командования постучался быстро и решительно.

— Да, — ответил из-за двери глухой голос. Рыбин вошел в салон.

— Здравствуйте, товарищ командир дивизии.

Происхождение термина «командирский салон» неизвестно. Придумал его кто-то, по-видимому не лишенный чувства иронии. Командир дивизии эсминцев Семен Александрович Плетнев сидел, локтем опершись о стол, и занимал почти половину своего салона.

— Здравствуй, молодой капитан, — сказал он. — И садись. Чаю хочешь?

— Спасибо, уже напился. Прибыл по вашему вызову, только, простите, без прожектора. — И, стараясь сохранить серьезность, Рыбин доложил о семафоре.

Плетнев откинулся назад, взъерошил волосы и широко улыбнулся:

— Что, напугался? — Потом отхлебнул чаю и объяснил: ему нужна была всего лишь прокладка последнего маневрирования. Еще отхлебнул и успокоил: — Ничего. Потом пришлешь.

Последнее маневрирование было как раз на стрельбе. На чертовой стомиллиметровой стрельбе. И от этой мысли Рыбину стало не по себе.

— А насчет прожекторов расскажите флаг-связисту. Пусть кого надо приласкает, иначе невесть что врать будут.

Плетнев снова улыбнулся. Улыбаясь, он неожиданно молодел.

— Помнишь, как Ивана Ивановича послали к красному бую и что его сигнальщик принял?

— Еще бы забыть! — обрадовался Рыбин.

Но Плетнев уже переключился на другие мысли и тяжело вздохнул. Потянулся к бумагам на столе, однако передумал и остановился.

— Говорят, рыбы много наловил. Верно?

— Хватает. В прошлый выходной взяли три полных обреза[16]. Сиги есть. Вот такие. — И Рыбин руками в воздухе отмерил несколько преувеличенного сига.

— Ой, врешь! — не поверил Плетнев.

— Как же вру, когда команда весь вчерашний день ела и сегодня ест. Заходите, угостим.

— Угостите, говоришь? — И Плетнев снова остановился. Потом говорил медленно и с расстановкой, видимо, думая совсем о другом: — Это ты хорошо затеял с неводом. Молодец. Надо бы всем кораблям с тебя пример брать. Очень хорошо для ребят. Инициатива... — Взял со стола какой-то график, повернулся в кресле и в упор взглянул на Рыбина. — А теперь о деле потолкуем. Знаешь, как называется то, что у тебя с прошлой стрельбой вышло?

Рыбин охватил коленку руками. Раньше, чем ответить, ему пришлось проглотить. Но потом все-таки выговорил твердо:

— Знаю.

— Ну и хорошо. Если знаешь, так слушай. Я тебя учить буду. — Еще раз взглянул на Рыбина и осторожно добавил: — Ты не бойся. Наладим.