Просторный, ворвавшись в каюту комиссара, даже всплеснул руками:

— На жену путевку потребовал! Сказал: иначе не сможет остаться. И минер... минер... Он обалдел!

— К порядку! — и Лунин поднял палец. — Чего ради панику развел?

Просторный глотнул воздуха и заговорил спокойно:

— Минер сказал, что попытается, только не знает. Как это так — не знает? Во всяком случае, обещал литеру хлопотать. Разве же это можно? А потом стал уговаривать, а у самого лицо такое жалостное — прямо смотреть нельзя.

— Ближе к делу, — посоветовал Лунин. — Кстати, садись. Сидя удобнее.

Просторный сел. Теперь он был совершенно спокоен и даже усмехнулся:

— Ну, уговорил. Сейчас он у него в каюте рапорт пишет. Не иначе как оба сюда явятся.

Лунин быстро повернулся на своем стуле.

— Радуйся, чудак! — Потом нагнулся и заговорил совсем тихо: — Что здесь увидишь, разъяснишь всем ребятам, а Волошановичу...

Но его прервал стук в дверь.

— Ладно, потом. — И громко: — Да!

Вошли Зинченко и Колодеев. Зинченко с растерянными глазами и с исписанной бумажкой в руке.

— Чем порадуешь? — спросил Лунин.

— Рапорт, товарищ комиссар, — неуверенно ответил Зинченко, — от старшины Колодеева об оставлении на сверхсрочную.

— Давай сюда. — Взял, положил на стол и разгладил рукой. Начал вслух: — «В то время как все трудящиеся нашей страны...» — и вдруг остановился. Слушай, минер, ты читал сочинения Пушкина?

— Пушкина? — удивился Зинченко. — Читал. А что?

— А то, что ты мне одного рыбака напоминаешь, что все с рыбкой возился. Даже не с рыбкой, а с бабой своей. Ублажал ее, как мог, а кончилось это для нее не того. Помнишь?

Зинченко не ответил, и Лунин взял перо. Быстро наложил резолюцию и вернул рапорт.

Резолюция гласила:

«К оставлению на сверхсрочную не подходит как рвач и шкурник».