Трасса в Нижний Тагил поразила Марию своей дикой красотой. Дорога неслась сквозь тайгу, иногда поднимаясь на гору так резко, что на ее гребне из виду полностью пропадало продолжение асфальта, и у Маши захватывало дыхание от прыжка в неизвестность, точно на аттракционе. Затем дорога стремительно устремлялась вниз, открывая с высоты удивительный вид на бесконечный, сколько охватит взгляд, лес, который был здесь задолго до Марии, многополосной трассы и даже всех людей на земле, наверное.

У Шубиной было приподнятое настроение, несмотря на волнение от предстоящей встречи – даже не от разговора, а от пугающей сознание обычного человека необходимости столкнуться с тюремным миром, так тщательно не замечаемым. Радио уже не ловило, и Мария включила с телефона свой плейлист и подпевала вместе с Минаевой «Я слышу» и громче Драгни орала встречным машинам: «Ты не сможешь забрать у меня любовь!» Хотя, может, это были нервы, которые она пыталась успокоить. Но сто двадцать километров пролетели неожиданно быстро.

Навигатор привел ее на разбитый асфальт парковки напротив забора из серого профлиста с намотанной поверх колючей проволокой. Мария огляделась. Колония выглядела мрачно, но не так угрожающе, как она себе представляла. Никаких вышек с автоматчиками, да и ограждение было невысоким. Она больше походила на один из стандартных охраняемых производственных объектов, которых Мария насмотрелась, работая проектировщиком. Впечатление совсем другого мира разрушали и окружающие колонию жилые пятиэтажки с накопленным за жизнь хламом на балконах, и особенно детский садик, на площадках которого с ором носились малыши в разноцветных курточках. Маша подумала, что они ведь тоже за забором – приучаются на всякий случай.

Вот чего она не ожидала, так это длинной очереди к двери с надписью «Вход для посетителей». Последнее время «Госуслуги» позволяли не ждать в очередях, но точного часа посещения при записи не было, поэтому в очередь набились все, кто записался на пятницу. Что ж, не уезжать ведь обратно.

Мария уточнила, кто последний, и встала за женщиной чуть старше нее в серой, изрядно поношенной куртке. Кто у нее там может быть? Неужели дочь? Маша с ужасом вспомнила свою Дашу. Она никогда, ни в одной из беспокойных мыслей, не представляла, что с ней может произойти такая беда. Залет, изнасилование, даже падение самолета, уносившего ее в Москву, но точно не это.

Время в очереди тянулось нехотя, будто расплавленный битум. Она пожалела, что была такой легкомысленной и не припасла, как другие, бутерброды: от безделья хотелось есть. За два часа Шубина успела услышать достаточно отзывов о судебной и пенитенциарной системе, чтобы стать убежденной сторонницей правозащитных организаций, борющихся за права заключенных. Она вспомнила фотографию молодого, святящегося энергией Александра Рокотова. По большому счету она билась сейчас за его жизнь. По крайней мере, ей так хотелось представлять.

Наконец она вошла в заветную железную дверь с облупившейся краской. В помещении было жарко – отопление, видимо, работало, хотя на улице было, наверное, плюс пятнадцать. Мария сразу вспотела, но, может, не только от повышенной температуры, но и от волнения. Оно вдруг появилось ниоткуда, как головная боль.

Она прошла в кабинет к неприветливой женщине в униформе, которая взяла ее паспорт и распечатала листы на подпись. «Согласие на обработку данных», – про себя прочла Мария. Вот и ее данные теперь в тюремном компьютере.

Она подписала все документы, почти не читая, – вряд ли она стала бы что-то оспаривать. Затем женщина сурово сказала пройти в комнату досмотра. Тон ее речи не предлагал – он заставлял подчиняться. В новой комнате, большей по размеру, ей предложили сложить деньги, документы, телефон в один из закрывающихся металлических ящиков, почти как в продуктовом магазине, только поменьше.

– Что вообще можно взять с собой? – обратилась она к такой же мрачной, как и предыдущая, сотруднице.

– Еду, бумагу, ручку, – ответила та, и ее голос не оказался угрожающим, как у предыдущей. Все-таки вряд ли у персонала есть установка от начальства быть максимально суровыми. – Читайте правила посещения у вас в руках. Вы готовы?

Мария сложила в ящик все, что у нее было, оставив при себе только блокнот и брендированную ручку «Керама Марацци».

– Да.

– Подойдите.

Женщина проворно прощупала ее сначала вдоль ног, потом руки и тело, задержалась на карманах куртки. Затем попросила повернуться и проделала то же самое сзади.

– Проходите, – указала она на дверь с надписью «Комната свиданий».

Сперва Марию поразил шум десятков голосов после тягучей тишины первых помещений. В комнате стояло чуть больше десяти столов, максимально придвинутых друг к другу, чтобы вместить как можно больше посадочных мест. И гул разговоров двадцати с лишком человек плотно забивал небольшую для такого количества людей комнату. Ни о какой приватности можно было и не мечтать, впрочем, девчонки уже привыкли к коллективной жизни и ничуть не смущались соседей, рассказывая и слушая. Это и впечатлило Марию в следующее мгновение – молодость всех заключенных. Они были одеты в одинаковые клетчатые халаты и косынки и тем самым походили на старшеклассниц в школе, все еще поддерживающей униформу.

Но помещение было украшено фотографиями улыбающихся людей, с семьями и по отдельности; на окнах, из которых лился солнечный свет, висели светло-голубые шторки с вышивкой по краям, такие же скатерти лежали на столах. Кто-то все-таки пытался изменить казенный облик комнаты, сделать атмосферу уютнее. Для всех здесь эта встреча наверняка была самым ярким событием за последние дни. Или месяцы.

Еще одна сотрудница в форме синего цвета, видимо, так любимого в этих местах, молча указала Марии свободный столик. Стулья были отодвинуты: чье-то свидание только что закончилось, обрекая его участников на долгое ожидание следующего.

Мария села и в ожидании Тамары углубилась в свои мысли. Еще неделю назад она и не предполагала, что у нее хватит смелости и задора оказаться здесь, среди преступниц, их родственников и друзей. Шубина попыталась понять, что же чувствует в эту минуту, и не ощутила никаких отрицательных эмоций. Значит, все было правильно сделано, ей удалось стать смелее и даже безрассудней, какой она и была, правда, уже так давно.

Открылась дверь, и в комнату вошла женщина значительно старше остальных заключенных. Марии не пришлось догадываться.

– Керн Тамара Вячеславовна, отряд семь, – отчиталась заключенная, смотря на надзирательницу без каких-либо чувств. Ни страха, ни уважения, ни пренебрежения.

– Вас ждут за столом, – указала охранница прямо на Марию.

Тамара спокойно и даже как-то небрежно направилась в ее сторону. Мария поднялась со стула, ожидая, когда та подойдет, и только теперь в ней проснулось настоящее волнение.

Волосы заключенной были скрыты косынкой, подвязанной сзади. Без обрамления прической черты лица Тамары казались слишком крупными: длинный нос, большие глаза, выпирающие скулы, надутые губы. Возможно, светлые, заботливо уложенные локоны сделали бы из нее красавицу, но из-за клетчатой формы она больше походила на пациентку госпиталя. Мария инстинктивно поправила волосы, которые с утра помыла и уложила феном. Все-таки, хоть они и находились в одной комнате, между женщинами пролегала четко прочерченная граница.

– Здравствуйте, – первой произнесла Мария, неумело пытаясь скрыть волнение.

– Ну привет, – громко произнесла Тамара. – Ты, что ли, Шубина Марина?

– Мария, – поправила она.

Тамара лишь слегка мотнула головой. Мол, не так уж и важно.

– Что хотела?

– Я хотела поговорить о нападении на вас в марте две тысячи пятого года у «Парк-Хауса».

– Да я это поняла из твоего запроса, – хмыкнула Тамара. – Двадцать лет прошло. Чего вдруг принялись то дело ворошить?

Мария была готова к этому вопросу. Она решила не врать, но и всей правды не выворачивать.

– Мне в руки попал дневник одной девчонки, за убийство которой Александра Рокотова посадили.

– Ну, он не одну девчонку грохнул…

– Это Кристина Садоян. Последняя. Единственная, тело которой нашли. У нее был парень. И это был не Рокотов. Но следствие даже не попробовало его найти и проверить. Это показалось мне странным. А еще у ее парня были наклонности маньяка. Он пытался ее изнасиловать, но ей удалось вырваться. Как и вам.

– Меня-то он пытался прикончить.

– Я говорила с адвокатом, который защищал Рокотова. Обвинение, конечно, строилось на множестве улик, и убрать одну из них ничего бы не значило. Но ваше опознание – это единственное показание свидетеля, который видел убийцу. И у меня к вам на самом деле всего один вопрос. Когда вы опознали Александра Рокотова, насколько вы были уверены, что это он?

Тамара задумалась. Ее напускная грозность и уверенность вдруг исчезли с лица, и оно будто осунулось.

– Вот блин, – тихо произнесла она.

Мария некоторое время ждала продолжения и уже открыла было рот, чтобы сказать, что если это вдруг ошибка, то невиновный человек навсегда упрятан в тюрьму, а убийца так и не получил отмщения, но Тамара подняла на нее глаза и сказала:

– У меня вообще никого не осталось. С родителями поссорилась еще лет пятнадцать назад, как втянулась во все это. Мой типа муженек живет в моей квартире, но сюда ни ногой. Говорит, что не хочет себя травмировать видом колонии и ощущать виноватым. Если бы не это, я бы с тобой и не согласилась на встречу. Зачем мне вспоминать тот день? С него все плохое в моей жизни и началось. А так эти три свидания в месяц все равно пропадут. Подумала, может, с кем-то, кроме зэчек, поболтаю, да и все. А ты говоришь, что Рокотов, может, и не виноват. Я же ему проклятия каждый вечер шлю перед сном.

Тамара схватила вышитый край скатерти и незаметно для себя начала его комкать.

– Что произошло с вами? Расскажите.

Мария смело взяла ладонь Тамары. Та отстраненно посмотрела на их руки, но свою не убрала.

– Какое-то время после нападения я была счастлива, что выжила. Бегала с улыбкой до ушей и всем сокурсницам рассказывала, каково это – вырваться из лап настоящего маньяка. Но потом мне стали сниться эти сны. Как он меня душит. Как грубо хватает руками. Держит, крепко прижавшись сзади. Я просыпалась сначала с криком в холодном поту, вся постель измята. Но чем дальше, тем больше меня стало это возбуждать, и я уже ждала ночи, чтобы испытать эти чувства. Тогда еще «Пятьдесят оттенков…» не вышли и тема БДСМ не муссировалась, как последние лет десять. Но кто ищет, то всегда найдет, не так ли? Немного насилия, и секс становился совсем другим: ярким, вдохновенным, точно схватка за жизнь, где в итоге все побеждают. И ребят, желающих подоминировать, в Екатеринбурге пруд пруди, как оказалось. Я была такой крутой, губы накачала одной из первых в городе. Обтягивающие кожаные штаны, сапоги… Всегда носила только красивое белье для собственной же уверенности. Парни штабелями падали на улице только от моего взгляда. Но где жесткие игры, там ведь все всегда непросто, правда? – Тамара устало улыбнулась. – Контингент подбирается соответствующий. Сначала алкоголь, потом наркота. И вот мне уже, чтобы возбудиться, нужно не молодого жеребца увидеть, а нюхнуть. Сначала бесплатно, потом за секс, а потом за «иди заложи закладку». Я к тому же еще и в медицинском училась. Знаешь ведь, все медицинское сообщество живет на серой движухе ограниченных к обороту препаратов. Заставили меня сперва с докторами знакомиться, чтобы лекарства рецептурные выписывать, потом – выкупать да развозить по клиентам. Мне еще повезло, что я так долго продержалась: менты, видимо, тогда не такие проворные были, да еще и на прикорме. Вон, глянь… – обвела она комнату рукой. – Молодняк кругом, все за наркотики сидят. Всем первую дурь парень всунул. И, в общем, почти всегда это правда… Простите, я куда-то свернула не туда… Каждая сиделица здесь свою историю расскажет, если уши подходящие найдет.

– Нет, продолжайте. Если вам хочется. Мои уши вполне подходят.

– Да что продолжать?.. С мамой и отцом перессорилась тысячу раз, пока они на меня рукой не махнули. Отдали бабкину квартиру и сказали: «Живи как знаешь. Вусмерть уже устали тебя за волосы тащить из болота». А че, своя хата – огонь. Хахали повалили друг за дружкой, но всякий раз почему-то все хуже да наглее. Носилась у них на побегушках, только бы альфа-самец в доме был. Получала в харю капец сколько раз. Но я ведь сама хотела, мазохистка херова. Последний вообще меня Керном называл, типа нос у меня длинный и фамилия подходящая. А я делала вид, что смешно и не обидно. Из-за его делишек меня и приняли, а он сюда только раз приехал, за четыре-то года. И вот, получается, я жизнь всю просадила на тупую борьбу с тем маньяком. Это он меня проволочил по дну, по всем этим хазам, притонам и клубным туалетам. Лучше бы убил. Честно. Я бы не так страдала в итоге. Раз, и капец. На фиг тебе такая жизнь, Тома…

Мария потрясенно смотрела прямо в ее глаза. Они покраснели, но остались сухими. Она не знала, что сказать. Любое слово утешения казалось ей недостаточным. Тот убийца продолжал уничтожать чужие жизни, даже оставив в живых. Сколько еще жутких историй произошло в тех семьях, что потеряли своих дочерей?

Но Тамара сама взяла разговор в свои руки.

– Я вообще почти его не видела. Там, в парке, было совсем уже темно. Да и он был в черной шапке и смотрел в землю почти все время, пока я подходила. Мне менты указали, где подпись ставить. «Это точно он» – так они сказали. «Хочешь, чтобы мы ему только одно убийство повесили? Так он выйдет за хорошее поведение через семь лет. Найдет тебя и замочит…» Я так испугалась. Но потом поверила. После ареста убийства прекратились, так ведь? Больше девчонок не убивали, стало тихо. Разве это не доказательство?

Последний вопрос она задала, не глядя на Марию, словно в который раз уже спрашивала саму себя.

– Я начала все время сомневаться, только когда попала сюда. Видимо, время появилось. Всю свою безалаберную жизнь перещупала. Тот убийца заслужил свой срок до последней секунды. Может, он там, тоже на нарах, все уже передумал и переменился, но прощения ему все равно никакого нет. Вот только теперь я знаю ментовские приемчики. Они, если захотят, сову на слона натянут, и то, что они так уговаривали меня подписать, сейчас мне о многом говорит. Боялись, что не хватит их улик. Значит, уверенность была ни фига не сто процентов, как мне говорили.

Мария словно очнулась от гипноза, который вызвала история Тамары.

– То есть вы не можете сказать, что на вас напал именно Рокотов?

– Боюсь, что да.

– И, наоборот, не можете этого опровергнуть?

– Верно.

– Может быть, вы сможете дать эти показания, если вдруг будет пересмотр дела?

– Не-е, это вряд ли. Тому парню вряд ли поможет, а мне лишний раз подставляться совсем не светит. Тут точно не рассчитывайте… – Явный испуг мелькнул в ее глазах, точно она сожалела, что наговорила лишнего. – Что, зря приперлась сюда, в наши края?

– Наоборот. Я читала ваши показания, и они словно говорили мне: «Маша, куда ты лезешь? Вот человек его видел и опознал. Он точно знает, кто сидел на скамье подсудимых». А сейчас все оказалось наоборот. Вы дали мне силы. А то я просто бьюсь о стены в надежде найти дверь, которой, возможно, и нет.

– Вам-то для чего? Вы кто Рокотову?

Мария задумалась. Тамара оказалась неожиданно откровенна с ней, и Марии хотелось ответить тем же, но она даже для себя еще не сформулировала, почему ввязалась в это, скорее всего, безнадежное расследование.

– Все, что мы делаем, по крайней мере не за деньги, – начала она, – мы делаем для себя. Не сказать, что я плохо живу. Дом, муж, офигенная дочь… Но, погружаясь в эту историю, я как будто погружаюсь в какую-то свою альтернативную жизнь, которая могла бы быть, если бы я где-то не свернула. Я становлюсь словно другой женщиной, и она нравится мне больше, чем настоящая я.

– Капец как запутанно, – отреагировала Тамара. Но через секунду продолжила: – Но я могу понять. Особенно здесь, за забором. Попробуй, не останавливайся. А то обычно все хорошее, что в нас есть, замазано толстым слоем косметики и угодничества. Скреби себя, пока не поздно.

– Спасибо тебе.

– Это тебе спасибо. Приезжай хоть потом, расскажи, что у тебя получилось.

– Это уж теперь обязательно.

На обратном пути Мария думала о том, как часто она, боясь что-то сделать, даже не пробовала. И не могла ответить, почему.