Собирались у Белки. Я, Белка, Наталка и Оксанка. В таком составе – впервые за последние семнадцать лет. Пора подведения итогов. Как обычно на встречах одноклассников – хочешь не хочешь, а допрос будет по полной программе. Есть ли муж и дети. Кем работаешь, сколько получаешь, где живёшь… Волнуюсь.

Наша маленькая школьная компания…

Душой компании была Белка. Ей никогда не сиделось на месте, вечно что-то изобретала. Зашифрованные письма, розыгрыши, слежка за мальчишками. Мы постоянно кого-то тайно обожали: то Джона Траволту, то мотогонщика из заезжего луна-парка, а то и просто незнакомых старшеклассников.

Вокруг этих обожаний у нас всегда выстраивалась какая-то активная деятельность. Фан-клуб требовал исследований и материалов. О Траволте, например, мы собирали коллекции газетных и журнальных вырезок. И надо признаться, не все они были получены легальным способом. Многие с риском засыпаться вырезались лезвием из журналов в библиотечных читальных залах. А за мотогонщиком мы следили как папарацци и сочиняли про него длинную историю в комиксах – рисовали по очереди и обменивались этими картинками в школе по утрам.

Как правило, к Белке примыкали мы с Наталкой, радостно подхватывая любую идею и заряжая друг друга энтузиазмом. А вот Оксанка была чуть в стороне: всегда рядом с нами, всегда наблюдает, слушает и улыбается и даже читает наши комиксы. Но сама ни за что не будет участвовать. Не будет рисовать нелепые картинки, или отмечать день рождения Траволты, или вечерами в темноте пробираться за кустами и высматривать силуэты школьных кумиров. И уж тем более не станет заниматься вандализмом в библиотеке. Не потому, что трусит. А потому, что «это тупо». Вечно она, Оксанка, свысока посматривала на наши развлечения и кривила улыбку. Как будто старше нас лет на десять.

Такая она была – себе на уме и очень рациональная.

Наши судьбы сложились по-разному. Я уехала в Питер. Наталка и Белка остались в Томске. Наталка живёт очень скромно и одна растит двоих детей. Ей трудно. Белка одна растит дочку, но занимает хорошую должность: начальник отдела в серьёзной организации. Ей подчиняются люди. Высокая зарплата и просторная квартира! А Оксанка… Оксанка вообще несколько лет живёт в Индии. И говорят, у неё там свой бизнес!

Я не удивлена. Уж Оксанка точно должна была устроиться в жизни лучше всех. С её-то чувством собственного достоинства! Никогда себя не обидит.

И я, и Наталка, и Белка – мы в юности не раз увлекались чуваками, которые вовсе не собирались приносить нам личного счастья. Оксанка всегда на такие случаи смотрела скептически и не стеснялась называть вещи своими именами. Когда Белка вышла замуж по залёту и говорила: «Ну вот я взрослый человек, он взрослый человек, ребёнок всё равно уже есть, почему бы нам и не построить семью?» – Оксанка не поддакивала сочувственно. А говорила: «Ну а почему бы вам не сделать аборт? На хрена рожать ребёнка, если вы его не собирались рожать?» И становилось понятно, что себя она никогда в такую ловушку не загонит. Её здравомыслие и неромантичность порой уходили куда-то в цинизм и язвительность, но это только добавляло ей шарма. Это умение – знать себе цену – наверное, уже привело её к вилле на побережье. Ну и к сказочному принцу, само собой.

В общем, я побаивалась встречи с Оксанкой. Как-то заранее пасовала.

…Долго толклись в прихожей. Объятия, поцелуи. Искренние комплименты и неискренние. На шум вышла из комнаты Белкина дочка, но покрутилась возле нас недолго: Белка запихнула её обратно в комнату, сунула ей в руки гаджет и велела не высовываться, пока взрослые разговаривают. Мелькнули осуждающие взгляды.

Сели за стол. Рассматриваем друг друга. Мы с Наталкой поправились. Белка с Оксанкой стройные и гламурные. Наталка стрижена под мальчика, одета в вязаную жилетку, которую носила ещё в десятом классе. У Оксанки сегодня стиль как бы небрежный: джинсы и свитер, а макияж лёгкий. Нынче вечером ей не придётся покорять мужские сердца и она может себе позволить быть просто красивой – не всякий же день быть сногсшибательной. Белка только что с работы пришла, не успела (или не захотела) переодеться – в дорогом приталенном костюме. Элегантная. Всё у неё продумано: и макияж, и украшения, и причёска, и маникюр. Ни одна деталь не оставлена без внимания.

– Я, девки, – говорит Белка, – щас после операции, так что не обращайте внимания, я немного опухшая.

– Какой такой операции? – мы хором.

– Да синяки под глазами убираю.

– О господи, как их можно убирать?

– Ну там специальная технология. Сейчас всё можно сделать. Тут подтянуть, там подправить…

Белка всегда такой была. В старших классах её ненакрашенной никто не видел. Она даже мусор выносила вечером, накрасившись. В старших классах мне доводилось её видеть без косметики, когда оставалась у неё с ночёвкой. И в этом был великий акт её доверия ко мне. Много лет спустя я её спрашивала, как насчёт мужа, ведь с ним пришлось жить и так или иначе показывать ему своё, в буквальном смысле, лицо. Белка отвечала, что ложилась спать накрасившись. А утром, пока муж спит, успевала сделать макияж заново.

Белкина красота поддерживается, оберегается и культивируется.

На столе у нас случайные закуски. Я принесла торт, Белка сделала салат, нарезаны сыр и колбаса. Оксанка принесла две бутылки шампанского. Обозреваем натюрморт.

– А я ничего не принесла… – огорчилась Наталка.

– Да ладно, мы чё, пожрать собрались, что ли, – говорит Белка. – Давайте лучше скорее рассказывайте, что как у кого. А то завтра на работу. Оксанка, давай ты, тебя все сто лет не видели!

– Не-ет, – кокетничает Оксанка. – Нет, я ещё недостаточно выпила, чтобы рассказывать.

Сидим мы в гостиной, по правую руку от нас диван и телевизор, велотренажёр. Слева кухня. Никаких лишних вещей и идеальная чистота. Белка не любит хлам и старьё. Современная женщина в современной квартире. Из старья оставлены несколько книг, которые я помню ещё по родительской квартире. Маленькая картина (пейзаж, дорога уходит в даль) и кукла-негритянка, редкая гостья времён нашего детства.

Мы переглядываемся. Ну кто же первый? Все мы что-то друг о друге знаем, что-то кому-то о ком-то пересказывали. Но вот теперь-то рассказ пойдёт от первого лица.

Я

Не выдерживая этого напряжения, говорю:

– Ну ладно, давайте я первая расскажу.

Как в школе. Сидеть и ждать, пока спросят, – нет хуже мучения. Лучше уж самой поднять руку и сразу отстреляться, а потом спокойно слушать, что скажут другие.

Белка торопливо разливает шампанское. Она подгоняет течение вечера.

– Давай, Танька. Хватит вату катать. Держи шампусик.

– Ай, ай, мне не наливай! – говорю.

Оксанка поворачивается ко мне и смотрит с любопытством.

– Ты беременна?

– Да нет, пока нет, но готовлюсь, мы собираемся, – бормочу, как будто оправдываясь.

– И сколько ты уже так готовишься?

– Э… м-м-м… Три года!

– Танька, ты издеваешься? – Оксанка расплывается в улыбке.

Нет, говорю, не издеваюсь. Просто, говорю, раньше я много пила, а потом встретила Барсукова, вот три года назад. И взяла и перестала пить, совсем.

Начинаются вопросы: а зачем совсем не пить, а по праздникам же можно, а зачем целых три года. Особенно напирает Оксанка:

– То есть ты алкоголичка, но в завязке?

– Да, – говорю, – да, да, я алкоголичка, но только в завязке.

В Оксанкином взгляде читается удовлетворение.

Девчонки выпивают.

Дальнейший пересказ моих обстоятельств не занимает много времени. Был у меня первый муж-алкоголик, но это было довольно давно. Потом встречалась с чужим мужем, который старше меня на тридцать семь лет, и даже жила с ним три года. Но чужой муж вернулся к своей жене. Какое-то время была одна. Сейчас живу в Москве с молодым человеком. Да, он действительно молодой. Моложе на четыре года. Нет, пока дата свадьбы не назначена, но он говорит, что поженимся и родим детей. Мою питерскую квартиру продадим, купим двухкомнатную… Какую такую квартиру? Ну так у меня ипотека, все дела… Жизнь налаживается.

Когда всё нормально, история оказывается довольно короткой. Говорить-то особо и не о чем.

Фух, а про зарплату, слава богу, никто не спросил.

Наталка

Ход переходит к Наталке.

– Ну, я работаю там же, в «Аэлите». Режиссёром детских спектаклей. Квартиру снимаю на ЦУМе, живу с детьми, дети у меня уже большие такие…

Историю Наталки я знаю, но мне всё равно тяжело её слушать. Первый муж алкоголик и дебошир, нищий музыкант и актёр. Жили они сначала по гримёркам и чужим углам, потом народили детей и перебрались к Наталкиным родителям. Жизнь текла в шизофреническом режиме, делясь на периоды безумия (муж пил, бил и устраивал дома какие-то адские выкрутасы) и воздержания (каялся в содеянном, ходил в церковь и сам себе назначал какую-нибудь епитимью). Всё это происходило в условиях дикой скученности (с двумя детьми в одной комнате). И навечно под родительским крылом, потому что возможностей что-то купить или хотя бы снять не было.

Муж был старше, Наталка смотрела ему в рот и на несколько лет совершенно потеряла свои слова. Потом, как это бывает, у неё в какой-то момент включилось сознание и она стала за свои права бороться.

Разводиться пришлось через суд. Из этого брака Наталка выбралась несколько покалеченная. Уже тогда ей хотелось лечь на кровать и полежать. Но лежать было некогда. Ходить к психологам и психотерапевтам тоже, да и не на что. Нужно было кормить и собирать в школу двоих детей.

Наталка рассказывает торопясь и смущаясь, как на приёме у врача. Стараясь скорее проговорить неприятное. То опуская взгляд, то поднимая на нас. Смотрит она в основном на Белку и меня, может быть, ища поддержки. Всё-таки в каком-то смысле мы втроём члены одного клуба: все в разводе, и у всех мужья были пьяницы.

На Оксанку Наталка не смотрит. Ей, наверное, понятно, что может думать Оксанка. «Как можно быть такой дурой. Как можно было выйти замуж за такого козла».

Но Оксанка молчит. А Белке интересно:

– Так а как вы жили-то с родоками? Чё твой папа делал, когда Лёня барагозил?

– Ой, они дрались, драли-ись… Папа его из дома выгонял. Но это поначалу. А потом папа и сам стал постепенно это… выпивать, короче. Придёт с работы, ляжет на кухне прямо на пол – телик смотрит и пиво пьёт. Я ему говорю: дед, ты какой пример детям подаёшь? А он мне: я вас не трогаю – и вы меня не трогайте…

Белка перебивает:

– А мой папа, прикиньте, тоже с моим мужем ходил драться.

– Да ладно! – вскрикивает Оксанка. Кажется, она себя чувствует как на ток-шоу и предвкушает наши дальнейшие откровения.

– Да это был ваще капец, девки, – не смущается Белка. – Короче, это было, когда умер мой дедуля. Надо было срочно лететь в Башкирию. Там потому что на следующий же день хоронят, не так, как у нас. И этот мой зус…

– Кто такой зус? – перебиваю уже я.

– Зус – это чувак, мужик. Этот козел, короче, накурился спайсов и чё-то давай выступать. Он вообще, когда спайсами накуривался, сидел только и тупил. В общем, зайдёшь к нему в комнату, а он там сидит в позе краба.

– В позе краба? – Оксанка вскидывает брови. Настроение её явно улучшается.

Белка скрючила руки, потрясла ими и сделала страшную рожу. Я вспомнила Белкиного мужа: довольно большой мужчина. Большой мужчина в позе краба, и ты с ним наедине, и ребёнок… Бр-р, страшно!

– А тут он и накурился, и выпил одновременно. И вот он давай гнать, что меня не отпускает на похороны. А я у родителей была. Папа мой взял трубку и говорит: «Слышь, ты, козел, ты чё, совсем охренел? Хочешь разобраться? Давай тогда выходи через пять минут». Родоки мои живут тут рядом. Через дорогу. И этот зус и правда попёрся с папой разбираться. Папа взял топор…

– Топор? – Оксанка смеётся и прикрывает рот ладонью.

– Ну да, топор, больше ничего такого дома не было. И пошёл, и чё-то там они перетёрли. Мой вроде бы заткнулся потом и больше не выступал… До поры до времени, конечно…

Наталка смотрит с пониманием, тихонько кивает в такт словам. Вот как, оказывается. Белка упакована в шикарный костюм, а Наталка в старую жилетку. А смысл тот же. Белка ходит к пластическому хирургу, а Наталка ничего не прячет – на её лице карта всех переживаний. Выглядит она старше своего возраста. Куда-то ушли краски, выцвел взгляд.

Но жизнь продолжается.

– Так а ты, Наталка, вроде бы ещё раз замужем была? – возвращает Белка разговор в нужное русло.

– Была. Была… – ищет слова Наталка. – Он у меня был слабослышащим. – И смотрит на нас открыто, по очереди каждой в глаза.

У Оксанки улыбка уже не сходит с лица – то ли от восторга, то ли от шампанского. В ток-шоу на смену алкоголикам и наркоманам подтянулись инвалиды.

Сначала у Наталки всё было хорошо: несмотря на глухоту – полное взаимопонимание. Наталка просыпалась ночью и плакала от счастья. Потому что ведь надо же: после таких потрясений наконец тихая счастлива мирная жизнь с хорошим человеком. С детьми он подружился, работал – хоть и дворником, но всё равно хлеб. Тут как раз подоспела субсидия по инвалидности. Которую муж ждал чуть ли не с самого детства. Наталка оформила на себя кредит, кредит сложили с субсидией – и купили какое-то жильё. И тут началось. Оказалось, Витя употребляет насвай.

– А это ещё что за фигня? – спрашиваю я.

– Это такой наркотик, который делают из куриного дерьма.

– Что? – говорю. – Из куриного дерьма?

– Ой, ну это даже не наркотик, – отмахивается Белка. – Это типа травки. Дальше давай рассказывай.

Наталка продолжает:

– Ну я пыталась с ним проводить беседы. Мол, тебе плохо живётся? Нет, говорит, хорошо. Я говорю: а если хорошо, то почему ты жуёшь этот насвай? Он говорит: я привык. Ладно, говорит, больше не буду. Я ему верю. А потом, значит, мне мама звонит и спрашивает: а чего это от Вити пахнет каким-то навозом? И оказывается, что он ничего не бросил. При этом мы уже пытаемся зачать нашего ребёнка. Я, значит, пытаюсь зачать, а он жуёт насвай. – Глаза у Наташки быстро краснеют, и почему-то становится понятно, что плачет она часто.

При втором разводе обошлось без суда. Свекровь выкупила у Наталки кредит, и Наталка опять вернулась в исходное положение.

– Ну а сейчас? – поторапливает Белка.

– Сейчас? Живу потихоньку с детьми, работаю…

– Понятно, – заключает Белка. Видит, что больше мы от Наталки интересных историй не услышим.

Но я знаю, что истории есть. Теперь у Наталки есть Пётр. Накануне мы с ней сидели в кафе, где выпили десять чайников чая и съели по два ужина. И мне она про Петра рассказала, а девчонкам не захотела. Пётр – чужой муж, он любит Наталку, а она любит его. Пётр ушёл от жены и снял квартиру. Наталка ходит к нему в гости, но только как друг, исключительно как друг. Иначе это что получается: она будет разлучницей? Наталка категорически не хочет быть разлучницей.

В течение десяти чайников чая и двух ужинов я доказывала Наталке, что если есть любовь, то нельзя её упускать. Может, больше её, этой любви, и не приключится. «Вы что, – говорила я, – совсем обалдели? Какой в этом смысл? Что за пытка? Он же уже ушёл от жены! Чего вы ждёте?» Наталка медленно говорила в ответ: «Да, пытка, я не железная… Но всё не так просто… Мы вместе работаем… Наши дети дружат… Его жена приходила на работу и сказала мне…»

И вот так она и живёт: хочет лежать на кровати и ничего не делать, но пьёт антидепрессанты, встаёт с кровати и идёт что-то делать. Воспитывать детей. Дружить с Петром.

Белка

Белка рада наконец получить слово и оживлённо жестикулирует, когда рассказывает:

– Ну, про моего бывшего вы знаете. Тот ещё козел. С ребёнком вообще не встречается…

– А алименты платит? – интересуется Наталка.

– Платит, платит, но мог бы и побольше… Дело не в этом. Больше всего бесит, что он другую жену себе нашёл чуть ли не через месяц после развода. Естественно, чтобы меня позлить. Мне тоже надо было кого-то срочно найти, поэтому я замутила с Виталиком с моей работы. Я вообще не поклонница служебных романов, но тут выбирать было особо не из кого. Стали мы, короче, с этим Виталиком встречаться. Он уже давно под меня клинья подбивал. Шпили-вили, все дела. Он вообще не в моем вкусе, дрищ. Зато удобно: работа рядом с домом, на обед ходили ко мне, у меня встречались. Я за него замуж не собиралась, так, думала перекантоваться… Но всё равно бесило, что жена, что надо скрывать, что он как говно в проруби, ни туда, ни сюда… Он мне всё говорил: «Выходи за меня замуж, я тогда от жены уйду». А я говорила: «Нетушки! Давай сначала от жены уходи, и тогда я подумаю». Короче, мне с ним в конце концов надоело вату катать, и я его бросила. Потому что встретила Юру. И тут оказалось, что Виталик псих, совсем конченый какой-то. Стала я встречаться с Юрой. Ох, девчонки, что за парень был! Самый лучший на свете. Спортсмен, без вредных привычек, красавец, работа хорошая, сам порядочный, с дочкой ладит… Быстро у нас всё завертелось. Мы уже про свадьбу говорили, общих детей хотели завести… А Виталик как с цепи сорвался. Стал мне названивать, написывать, достал контакты Юры откуда-то, стал следить за ним!

– Да ладно! – продолжает восторгаться Оксанка. – А чего он хотел?

– Звонил ему, угрожал! Я же говорю – псих. В итоге проткнул колесо у его машины. Конечно, это не доказано, что это Виталик, но вот мне почему-то так кажется… А потом у меня сгорела уже моя машина. Прямо под окном. Тоже уже не знаю, что и думать…

– Ну и чем всё это кончилось? – спрашивает Наталка.

– Это был просто какой-то экшен! Короче, в воскресенье сплю я, и тут звонок в дверь. Я как почувствовала неладное и говорю Юре: не открывай, это, наверное, этот псих пришёл. Но он не послушал, открыл дверь… А там и правда Виталик. С ножом!

– С ножом? – ужасаюсь я. – Господи, то папа с топором, то Виталик с ножом. Ну у вас и страсти…

– Да ваще! – соглашается Белка. – Санта-Барбара какая-то. Юра дверь захлопнул, так тот стал ломиться, я, короче, вызвала полицию, и тогда он убежал. Полиции пришлось сказать, что мы не знаем этого человека, который к нам ломился. Не хотелось связываться. Всё-таки работаем вместе…

Белка взбудоражена, глаза у неё блестят. Она перекидывает длинные медные волосы то за плечо, то обратно. Видно, что эту историю она рассказывает уже не первый раз, но она её и сейчас увлекает.

– Ну а дальше что? – улыбается Оксанка. – Чё там с Юрой-то?

– С Юрой? – вздыхает Белка. – А Юра… он умер, девчонки, через восемь месяцев после нашего знакомства.

– Умер? – вскрикивает Оксанка, и все замолкают.

В комнате тихо. Никто не знает, что говорить. Взять за плечо, обнять, сказать «Какой ужас» – что это даст? Надо было быть рядом тогда, когда это случилось. Где мы были? Все занимались своими маленькими трагедиями.

– Но ты же говоришь – спортсмен?.. – Оксанка смотрит исподлобья.

– Да, да… Он и был спортсмен. Умер от поджелудочной, парню тридцать четыре года. Болел живот, скорая приезжала – сказала, отравление. Три раза вызывал, и его не забирали. А когда я приехала после работы, я его уже без сознания нашла. Отвезли в больницу, стали делать операцию – оказалось поздно… Так он и умер, девчонки.

Я глажу Белку по плечу, Наталка берет Белку за руку, Оксанка говорит «Какой ужас».

– Да ладно вам, девчонки, – грустно улыбается Белка. – Я уже получше, чем была, правда. Сначала вообще не знала, как дальше жить… У нас уже практически семья была… Столько планов… Но… Жизнь продолжается.

Мы, потрясённые, киваем. Белка, идущая по жизни легко и изящно, пережила что-то, нам неведомое. И это что-то перевешивает все наши разводы, все неудачи и ошибки.

– Ну ладно, девчонки, – говорит Белка, – не будем о грустном. Давай уже, Оксанка, рассказывай, что да как, ради тебя все собрались.

И мы расслабляемся. Как будто минута скорби прожита и можно опять радоваться жизни и не чувствовать себя за это виноватыми.

Оксанка

Оксанка подливает себе из второй бутылки шампанского. Я опытным глазом замечаю, что она уже немного навеселе. Напиток придаёт ей сил и воодушевления для рассказа.

Я смотрю на неё внимательно, но по-прежнему не могу свести воедино два образа: тот, что в памяти, и тот, что наяву. Хотя, может быть, не так уж она и изменилась, просто я отвыкла её видеть и она мне кажется чужим, новым человеком.

– Ну… сначала у меня был муж, вы, наверное, знаете…

Точно. У Оксанки был муж. На фоне всех наших мужей он смотрелся очень выгодно. В первую очередь он был хорош тем, что вообще не пил. И был красив как киногерой. Как-то раз мы с Белкой ходили к ним в гости. Это была квартира с хорошим ремонтом, чистая, светлая и уютная. Оксанка к нашему приходу испекла дивный штрудель с сухофруктами. А потом мы вчетвером играли в го и муж вместе с правилами излагал какую-то философию.

Жили они тем, что сдавали ещё какое-то жильё. Такое положение дел давало возможность бездельничать и наслаждаться жизнью. Оксанка с мужем не работали и занимались какой-то ерундой – писали картины маслом по фотографиям. Получался прилизанный фотореализм, кто-то за такое и деньги платит. Но эти двое, кажется, занимались таким искусством, что называется, для себя. У Белки до сих пор стоит таким образом раскрашенная фотография, на которой она запечатлена беременной – Оксанкин подарок.

Мне Оксанкин муж казался образцовым. Но Белке он почему-то не нравился: «Ой, да что там хорошего, в этом муже! Ни дела своего у мужика, ни работы, чё к чему. И господи, какой он был душный, ты бы знала!»

– Да, очень хороший муж, я помню! – подбадриваю я Оксанку.

– Ну да. Вполне хороший муж. Жили мы с ним, жили… И понимаете, вдруг в какой-то момент я понимаю, что не понимаю, хочу я с ним жить или нет.

– Это как? – удивляюсь я. – Разлюбила, что ли?

– Не в этом дело. – Внезапно улыбка у Оксанки пропадает, и она как будто решается на признание: – Именно об этом мы сейчас с моим психоаналитиком говорим.

– Ты ходишь к аналитику? – Я задаю вопросы один за другим.

– Я периодически к ней хожу. Для этого и прилетела из Индии. В общем, мы с ней выяснили, что это у меня с самого детства.

– Что с самого детства?

– У меня с самого детства нет никаких желаний.

В комнате на несколько секунд опять устанавливается тишина, все переваривают услышанное. Затем на Оксанку сыпятся наши вопросы:

– В смысле?!

– Как это нет желаний?!

– Ты что вообще такое говоришь?!

Оксанка произносит чётко, раздельно и уверенно:

– Нет желаний. Совсем. Помните, в школе вы все всегда что-то устраивали. То Траволту любили, то таскались за мотогонщиком, то рисовали, то поэмы писали… вы всегда чего-то хотели, вас это прикалывало. А я только делала вид, что мне всё это интересно. На самом деле я не знала, интересно мне это или нет. Поэтому я никогда ничего не могла выбрать.

– Такого не может быть, – сомневаюсь я. – Индию же ты выбрала! Хотела, значит, переехать!

– Нет, ты не понимаешь. В Индию я тоже не сама переехала.

– Давай по порядку! – руководит Белка. – Не забегай вперёд. Давай про мужа.

– Ну вот, значит, муж. Живём мы живём с мужем, и вдруг я понимаю, что не знаю, нравится мне всё это или нет. Нравится ли мне он. Нравится ли мне писать картины. Или я их пишу только потому, что он пишет. Нравится ли мне готовить…

– Я до сих пор помню твой штрудель! – восклицаю я.

– Да, да, штрудель, и всё остальное… И вот я живу и не понимаю, своей жизнью живу или чьей-то чужой. Тогда я пошла к аналитику. Мы с ней стали выявлять мои, именно мои, желания. Я сказала, что в детстве вроде бы хотела собаку, и мы с ней решили, что мне надо завести собаку и прочувствовать, что это такое – исполнение желания. И я её завела…

Звучит это как-то грустно, и я начинаю подозревать, что с собакой произошло что-то нехорошее.

– И вот у меня собака, я с ней гуляю каждое утро, собака большая, красивая, я должна ею гордиться, это моя собака… А потом я поехала отдыхать. На отдыхе познакомилась с одним мужчиной… ну и мы с ним переспали, в общем… А когда вернулась, он мне стал писать, а я ему отвечать. И он мне предложил съездить в Индию позаниматься йогой. И я сижу такая и думаю: так, стоп, что я делаю? У меня же вроде бы муж есть? А потом думаю: почему бы и нет, поеду. И поехала. Один раз поехала, второй раз поехала…

– Так а муж-то что всё это время делал? – не понимаю я. – Пока ты ездила. Как он к этому относился?

– Муж? Ну, сначала он ждал меня… А последний раз предложил развестись. И мы развелись.

Дальнейшая история сложилась из череды мужчин, в которых я понемногу стала путаться. Каждого из них Оксанка называла просто: мой мужчина. Сколько их было, трое или четверо, я так и не смогла сосчитать и запомнить. Но сменяли они друг друга всегда одинаково: кто-то с Оксанкой флиртовал, она отвечала – и совершенно спокойно пускалась в новый роман. Потому что в предыдущем её, выходит, ничего не держало.

В конце концов один из кавалеров задержался в её жизни на несколько лет и до сих пор не утратил статуса «Оксанкиного мужчины». Он преподаёт в Индии йогу русским туристам, и Оксанка постепенно подключилась к его деятельности. Она так поднаторела в йоге, что стала преподавать вместе с ним. Это и есть тот самый «бизнес». Помимо преподавания она ищет клиентов, поддерживает сайт и ведёт бухгалтерию. Мужчина нервничает из-за того, что она делает больше, чем он, и периодически начинает скандалить и ставить её на место. Оксанка на место не ставится, и тогда они ссорятся.

Оксанка, сколько ты зарабатываешь в месяц, признавайся! – не выдерживаю я.

Оксанка озвучивает в долларах, в пересчёте на рубли получается больше ста тысяч, раза в три больше, чем у меня.

– Ну ты крутая! – выдыхаю я.

– Да что тут крутого! – вклинивается Белка. – В этой Индии – там же сплошная антисанитария. Это дикая страна, никакой цивилизации! Вокруг одни индусы. Живут в гостинице, жилья своего нет… Хватит уже сидеть в этой дыре, Оксанка! Возвращайся в Томск, зажжём с тобой, как в старые добрые времена…

– Да, антисанитария… да, индусы… – соглашается Оксанка. – Медицина там вообще полный пиздец. Я там чуть не сдохла от аппендицита.

Далее следует долгий рассказ про Оксанкины мытарства. Из городка, в котором она живёт, до ближайшей больницы можно было добраться только на такси. Врачи еле-еле говорят по-английски. Нужных лекарств нет, оборудования нет, а у Оксанки медицинское образование, и она видит, что всё делают не так. Цены на медицинские услуги – запредельные. Перед наркозом думала, что может и не проснуться.

– Жесть! – ужасаюсь я. – Это жесть! Правда, возвращайся в Россию. Что тебя там держит? Ты и тут такие же курсы откроешь, не хуже!

– Что меня держит? Ну, психолог говорит, что у меня зависимость от моего мужчины. У меня комплекс неполноценности, а он этим пользуется. Мы то ссоримся, то миримся, я то съезжаю из его номера, то опять въезжаю… Кроме того, я совсем не уверена, что хочу открывать в Томске свои курсы…

– Я тебе давно говорила: бросай его! – бурчит Белка. – Этот зус тебе только нервы мотает. Найдёшь тут пачку таких же!

Оксанка пожимает плечами:

– Не знаю.

– Т-а-а-ак… – напрягаюсь я, и в меня вселяется дух противоречия. – Оксанка, ты гонишь, так не бывает. Не может быть, чтобы человек ничего не хотел. У каждого человека есть вещи, которые ему приносят удовольствие и которые ему неприятны. Как ты, например, вуз выбирала?

– Вуз? – усмехается Оксанка. – Очень просто. Поступила туда, куда могла. Я не знала, хочу ли быть провизором. Второе высшее – то же самое. Ну английский, ну и что. Я совсем не уверена, что хочу быть переводчиком.

– Ну а как ты еду выбираешь в магазине?

– Честно говоря, вообще пофиг, что есть.

– Одежду? Ты же обычно вся такая причипурённая была!

– Да какая причипурённая! Я ношу одну модель платья и заказываю сразу трёх разных цветов, без примерки, через интернет-магазин!

– Ну а книжки? Кино? Да мы каждый день по сто раз совершаем какой-то выбор!

– Что мой мужчина предложит – то и смотрим.

– Ну а Индия, Индия? – Я вскакиваю и начинаю ходить по комнате, до велотренажёра и обратно. – До неё ж, блин, надо добраться. Надо оторвать жопу, сделать загранпаспорт, купить билеты, разузнать, как там и чего… Это сложно! Не каждый такое сможет провернуть! Это надо сильно хотеть туда попасть!

– Да не хотела я особо туда попасть. Единственное, что там лучше, это тепло. В Сибири слишком холодно, Сибирь непригодна для жизни.

– Ну вот, тепло! Уже что-то! Значит, ты хотела жить там, где теплее!

– Ну, знаешь ли, это всего лишь вопрос физиологического комфорта.

– А мужчины – это что? Тоже типа физиологического комфорта? – возмущаюсь я.

– Типа того.

Белка и Наталка молчат и следят за дискуссией. Отчего-то мне хочется поймать Оксанку на лжи, узнать, что всё неправда. Что человек не может ничего не хотеть. Что она хотела с нами дружить. Что она тоже хотела следить за мотогонщиком и рисовать комиксы, просто стеснялась.

– А что сталось с собакой? – вспоминаю я.

– С собакой?.. Сначала её выгуливал муж. А теперь она живёт у мамы.

– Блин, девки, что-то вы какие-то сложные, – подводит итог Белка и начинает собирать посуду со стола. – Вы на меня не сердитесь, но завтра на работу, а уже два часа ночи. Давайте потихоньку такси вызывать.

Мы собираемся, берёмся за телефоны. Наталка отказывается от такси и говорит, что пойдёт пешком. Мы возражаем, уговариваем ехать. Но она настаивает на своём. Я думаю, где-то на середине пути её встретит Пётр и проводит до дома.

Мы с Оксанкой едем в машине по тёмному городу, нам по пути. Я смотрю на неё сбоку, и вдруг наконец прежний образ и новый сливаются в один. Ведь это всё та же Оксанка, просто волосы стали светлее и длиннее.

– Слушай, Окс, – говорю, – ну ты давай там не унывай. Я так рада была тебя повидать! – И потряхиваю её за руку.

– Ага, и я тебя тоже.

Я возвращаюсь к маме, вкратце пересказываю события вечера и ложусь скорее спать. Завтра рано утром я встану, сестра отвезёт меня в аэропорт. Я не высплюсь, но буду дремать в самолёте. К Москве проснусь, оживлюсь: дома ждёт меня Барсуков и, может быть, даже испёк к моему приезду кекс.

И Белка не выспится. Она встаёт за два часа до работы, чтобы привести себя в порядок, сделать макияж и укладку, собрать и отвезти дочку в школу.

Не выспится и Наталка. Она ещё собирается бродить по городу, наверняка они с Петром заведут какой-нибудь долгий и выматывающий разговор. А потом, может быть, будет борьба с бессонницей и тяжёлая голова утром.

Выспится только Оксанка.