Однажды Миша всё-таки сел в тюрьму. Вернее, в исправительную колонию. Честно говоря, не знаю, в чем разница. Может, в исправительную колонию садят тех, кто ещё может исправиться? А в тюрьму совсем безнадёжных?

Когда это случилось, никто особо и не удивился. Миша уже мог похвастаться некоторым криминальным прошлым. Он постоянно барагозил, мог кому-нибудь сломать палец или дать по башке, бил стекла, выбрасывал телевизоры из окна. Однажды оказал сопротивление полиции. Но чтобы воровать – нет, ничего подобного.

А тут вдруг такая ерунда. Миша пил с Серёжей на Юго-Западе. Несколько дней. И что удивительно, даже деньги у них были. Миша с деньгами пошёл в магазин! Но почему-то решил вынести коньяк забесплатно. Может быть, это были последние деньги и Миша побаивался недалёкого будущего. Может быть, он забыл о деньгах. А может, он вообще давно не понимал, где он, кто он и что происходит. Но видел коньяк.

Так или иначе, Орлов Михаил Юрьевич попытался пронести бутылку коньяка закупочной стоимостью 279 рублей сквозь кассовую зону не расплатившись. И был при этом задержан сотрудниками охраны. А Серёжа, как дурак, всё это время дожидался его на улице.

Ну, сначала всё оказалось не так страшно. Мише всего-то-навсего прописали исправительные работы в течение полугода. При ЖЭКе. Снег кидать или дорожки чистить. Что там ещё бывает? Двор подметать. За полгода снег, наверное, сойдёт…

А надо сказать, что Миша уже очень давно нигде не работал. У него был принцип. Заниматься только любимым делом. А нелюбимым не заниматься. Любимыми делами у Миши были: стихи, водка и женщины. Никакая работа в эту картину мира не вписывалась.

А тут на тебе – будь добр к семи утра поднимайся и берись за метлу. Обыкновенно Миша к семи утра только ложился…

Друзья делали ставки: выйдет Миша на работы или не выйдет.

Я его спрашивала:

– Ну ты как, собираешься работать? Или нет?

Миша раздражался:

– Ну откуда я знаю? Откуда я знаю? Чё об этом говорить? Ты лучше скажи, есть у тебя на пиво или нет?

Он ставил вопрос по привычке. Есть или нет. А не дашь или не дашь.

…Я уходила от Миши как-то по кускам. Сначала я стала мысленно витать в каком-то другом месте. А телом находилась на привычном, возле мужа, под картой мира. Потом я нашла это другое место – сняла с Лелей квартиру на «Звёздной». Стала таскать с собой зубную щётку и запасные трусы. Перевезла какие-то вещи. Если Миша бузил – я уезжала и наблюдала с Лелей закат, сидя на балконе. Если Миша вёл себя прилично, я оставалась дома.

А однажды я перевезла на «Звёздную» все вещи. Все.

Пришла к Мише и сказала:

– Не могу больше. Ясно?

И заревела.

Вы когда-нибудь кого-нибудь бросали? По-моему, нет ничего ужаснее.

Миша посмотрел на меня и сказал:

– Ну что ж.

И помог донести какие-то пакеты до метро.

Мы шли как-то не в такт, я то забегала вперёд, то отставала. И всё приговаривала:

– Ну мы с тобой обязательно будем общаться. Я тебе буду помогать. Ты мне звони, если что, ага? Я тебя совсем-то не брошу, Ласточка. Мы же будем дружить.

На прощание Миша поцеловал меня в щеку.

Двое суток я пролежала на «Звёздной» лицом к стене. Потом взбодрилась. Миша позади! Больше никто меня не обидит! Никто не будет спрашивать меня: «Таня! У тебя мозг есть?» Никто не пошлёт меня три раза за добавкой. Никто не будет разговаривать по ночам с телевизором. Вот так! Всё! С этим покончено!

Но я глубоко заблуждалась. Великое Преодоление Миши только начиналось. Перевезённые вещи мало что меняли.

Я крутила какие-то романы, но однажды утром обнаруживала себя на исходной позиции: у Миши под картой мира.

Миша радовался. Он говорил:

– Ну вот. И зачем уходить надо было. Ты же всё равно от меня никуда не денешься.

Дудки, думала я. Ещё как денусь!

Я старательно закатывала камень в гору, я отмечала в календаре дни моего непосещения и воздержания. Иногда я ставила полугодовые рекорды. Но в один прекрасный вечер камень срывался и с грохотом летел к основанию горы. Я спускалась и начинала всё заново.

Леля спрашивала меня про Мишу. Я как будто рассеянно переспрашивала:

– Миша?.. Ой, да я его уже несколько месяцев не видела… Не знаю даже, как он…

Иногда в этот момент он звонил пьяный и говорил что-нибудь неприятное. Например, что он меня никогда не любил. Я небрежно что-то отвечала, как будто мне решительно всё равно. Или даже смеялась, как будто это всё меня забавляет. И вдруг откуда-то из утробы поднималась дрожь и накрывала меня с головой.

Леля смотрела с недоверием.

В этом-то и было дело. Миша по-прежнему с полпинка мог вывести меня из равновесия.

Например, однажды он обозвал меня мартыше-образной. Я позвонила Люсе и сказала:

– И с этим человеком я прожила три года! Прикинь!

Люся сказала:

– Мартышеобразная? В этом что-то есть. Какая-то поэзия…

Я рвала и метала. Мне казалось, что мартышеобразность перечёркивает все светлые моменты нашей совместной биографии. А они были, эти светлые моменты. И вот что они значат после этого? Мартышеобразная… Неужели я похожа на обезьяну? Мне вспомнилась моя тётя. В детстве она меня называла Мартышкой. Я и не думала обижаться. По-моему, Зайчик, Котик или Ласточка в этом смысле ничуть не лучше Мартышки. Тётя меня любила. А Миша?

Я с подозрением рассматривала себя в зеркале.

В другой раз он подарил мне на день рождения мешок гнилых орехов. Соседка отдала, наверное. Хотела выбросить, а потом подумала: может, там ещё какие целые завалялись? Орлов расщёлкает и найдёт.

Я колола орехи молотком один за другим, и все они оказывались пустыми или гнилыми. В одном скучал червячок. Я сидела на полу среди скорлупок и рыдала от собственной убогости.

А потом Миша выкинул Довлатова. Позвонил и сказал:

– Я выкинул Довлатова.

– Зачем? – опешила я.

– Он мне надоел, – ответил Миша и сбросил вызов.

Я посидела какое-то время в отупении. Этого Довлатова я собирала по одному тому. Работала тогда в «Буквоеде» и отложила это собрание для себя. Не могла купить сразу все четыре тома. Я покупала по книге в месяц и уложилась аккурат к Мишиному дню рождения. То-то Ласточка обрадуется.

А Ласточка спустя три года пошла и выкинула Довлатова на помойку.

Я перезвонила и сказала:

– Миша. Я покупала этого Довлатова на последние деньги. Я копила на него несколько месяцев.

– Я решил… что он не очень хороший писатель.

– Ну почему ты не отнёс его в библиотеку? Не отдал мне? Как можно вообще выбросить книгу? И зачем ты мне об этом сообщаешь, а?

– Да так… подумал, ты должна знать… – задумчиво говорил Миша.

Я не замечала, как начинала трястись.

Я выдавливала из себя Мишу по капле. Я не ходила к нему. Не звонила. Не давала денег на пиво. В конце концов я с Мишей развелась. Время шло. И вот наступил такой момент, когда я вздохнула и поняла: Миша меня совершенно не волнует. Ну абсолютно. Я проводила эксперименты. Я говорила себе: «Миша». И ничто, ну ничто во мне не шевелилось. Я говорила себе: «Пьяный Миша». Прислушивалась – тихо. «Пьяный Миша говорит мне что-нибудь неприятное».

Ничто не нарушало моего вселенского спокойствия.

Миша не вышел на исправительные работы.

И тогда его отправили в колонию. На три месяца. Я навестила его дважды. Один раз с Серёжей, а второй раз со Светкой Бабуриной.

Светка гостила у меня в новогодние праздники. Каждый день мы обещали друг другу, что встанем рано и обязательно отправимся к Мише. Всё-таки Миша наш общий друг, и он попал в беду. Надо же его навестить. Но вечером мы шли в какое-нибудь питейное заведение или в кино и спать ложились к утру. Поездка откладывалась со дня на день.

Я обзвонила всех Мишиных друзей и спросила, не хотят ли они что-нибудь передать. Никто не хотел. Только Ева с Джамбула вручила мне увесистый свёрток. В пакете были колбаса, шоколад и даже перепелиные яйца.

– Миша любит, – сказала Ева.

Мы с Бабуриной выгрузили всё содержимое моего холодильника. Сыр, конфеты, помидоры… И с этими баулами отправились в путь.

Встали мы со Светкой всё равно не очень рано. В метро стали с тревогой посматривать друг на друга. А ну как опоздаем? Светка достала из сумочки айпад и быстренько потыкала в экран пальчиком.

– Танечкин, у нас семь минут.

Мы выскочили из вагона, как десантники. Расталкивая людей, побежали по эскалатору. Вверх. Это не самое простое занятие. Через несколько секунд мы уже задыхались. У меня взмокли спина и шея.

– Стой, – просипела я.

Светка молчала, опираясь ладонями о колени. Видимо, экономила силы. На лице у неё проступали красные пятна.

У кассы мы обе заголосили:

– Пожалуйста! Пропустите! На отходящую опаздываем.

Мы уложились в шесть минут. В электричке я вытерла пот и провозгласила:

– Мы сделали это, Света! Мы можем собой гордиться.

– Да, Танюсечкин, – выдохнула Светка, праздники не пошли нам на пользу… – И открыла последнюю бутылку пива.

Пиво заканчивалось, сигареты заканчивались, последняя наша еда ехала к Мише в пакетах.

А деньги кончились ещё накануне. Мы перетрясли наши сумки и выгребли всю мелочь: хватало как раз на билеты.

Станция называется Борисова Грива. Горстка домов, занесённых снегом. Ларёк с алкоголем и консервами. Колония в семи километрах от этой Гривы. Говорят, дотуда ходит автобус. Но какой автобус пятого января? В посёлке мы не увидали ни одного человека даже за околицей, не то что за рулём. Я была уверена, что борисовогривцы сидят у телевизоров, похмеляются и жрут салаты.

А чтобы во дворах не хулиганили, они спустили собак.

И вот мы со Светой месим снег на занесённой тропинке. Нам предстоят семь километров пешком. А мимо нас то и дело пробегают собаки. Первая протрусила старая и облезлая. С широкой спиной. Эти обычно безобидные. Но сердце у меня ёкнуло будь здоров. Вторая оказалась побойчее. Свернула на тропинку и залаяла в нашу сторону.

Светка, не сбавляя шагу и не оборачиваясь, запела:

– К-и-исик… За-а-айчик… Ты чего на нас лаешь? Мы хорошие…

Я прямо чувствовала, как в моей крови бурлит адреналин. Как он испаряется через мои поры и достигает носа собаки. Как он даёт ей сигнал, и… И она вот-вот вцепится мне в ляжку. А то и в лицо.

Мы шагали след в след. Собака не отставала.

– Света. Тебе страшно?

– Ну… – неуверенно сказала Светка. – Если только чуть-чуть…

– А мне очень страшно, – призналась я.

Тут же даже никто не выйдет на помощь. Нас тут снегом заметёт… Все у телевизоров…

Когда мы вышли на трассу, псина отстала.

Через десять минут нас подобрал дедуля на жигулях.

– А мы вот с бабкой с рыбалки едем…

– А мы это… друга навестить… – пояснили мы.

– Но-но. Это дело хорошее, – похвалил дед, но больше с нами не разговаривал.

Он довёз нас до самых ворот.

Это местечко называется Грибное. Там тоже есть ларёк с алкоголем и консервами. И там тоже живут люди. Что они там делают, в этом Грибном? Собирают грибы? Работают в колонии?

Бетонные заборы с рядами колючей проволоки. Пейзаж довольно-таки уныл. Мы стукнули в окошко КПП. У нас оставалось полчаса на свидание.

– К кому?

– К Орлову Михаилу Юрьевичу.

– Кем приходитесь?

– Бывшая жена и подруга.

– Ожидайте.

И мы стали ожидать. Скурили по три сигареты. Съели припасённые бутерброды. Мороз пробирался под одежду.

– Ну где Миша-то? Чего его не ведут? – тоскливо вглядывалась Светка в окошко.

Наконец нас впустили. Мы сдали паспорта и мобильники. Дежурный методично вписывал наши данные в журнал посещений. Я взглянула на предыдущие записи. В одной графе значилось, кем приходятся посетители. Среди длинной вереницы бывших жён иногда попадались друзья и подруги.

Миша нам обрадовался. Деловито встряхнул пакеты.

– А туалетную бумагу взяли?

– Забыли.

– Молодцы.

И мы пошли в комнату для свиданий. Она находится тут же, при КПП, вся выстуженная.

Наверное, это не очень приятное дело – сидеть в колонии. Всё-таки не у себя дома. Зато кормят три раза в день. Выглядел Миша хорошо. Сытым и здоровым.

– Миша, – начала Светка. – У нас пятнадцать минут только. Тебя вели очень долго.

Я везла Мише невесёлое известие:

– Бабушка у тебя заболела. Мама ждёт, что ты приедешь.

– Ясно, – кивнул Миша. – Ну а сами-то как?

Светка стала пересказывать последние новости. Бросила Гошу. Задружила с Пьером.

– Француз? – улыбнулся Миша.

– Еврей, – засмеялась Светка.

Миша посмотрел на неё с уважением.

Хорошо, что Светка со мной. Свои делая с Мишей не обсуждаю. А про Мишины знаю с прошлого раза. Говорить нам уже давно не о чем.

Пока они болтали, я сбегала в туалет. Настоящий такой деревенский сортир с глыбой желтоватого льда. Дверь не закрывалась.

После туалета стало вдвойне холодней.

Миша рассказывал свои скудные новости. Кончилась положуха. Не хватает туалетной бумаги. Положуха? Это то, что положено, что в колонии выдают. Зубная паста там, щётка… Зона тут красная. Что значит красная? Ну это когда менты рулят. Вот конкурс стенгазет проходит среди колоний.

– Не хочешь поучаствовать? – спросил меня Миша. И стал убеждать, что это мой шанс прославиться. А ему сократят срок за участие в самодеятельности.

– Как-нибудь в другой раз, – сказала я.

И мы засобирались.

– Спасибо, что зашли, девчонки, – помахал Миша и пошёл к корпусу по тропинке. Как всегда, ссутулившись и чуть переваливаясь.

Ему оставалось ещё дней двадцать.

А перед нами развернулись семь километров до Борисовой Гривы.

– Ничего, Свет, сейчас согреемся, – сказала я.

Темнело. Вчистили мы так, что и правда скоро согрелись.

– Опаздываем? – всё время спрашивала Светка.

– Да нет, – уверяла я. Я уже ходила этой дорогой и прикидывала, что мы укладываемся.

– Больше не могу, – простонала Светка. – Буду ловить попутку.

– В жопу попутку. Мало ли кто там окажется.

– Плевать, – сказала Светка и стала оборачиваться. Но никаких попуток на горизонте не было.

Наконец тормознули какие-то бритоголовые парни. В салоне у них играл ужасный рэпак. Мне сразу стало не по себе, но Светка запихала меня в машину, и мы наперебой защебетали:

– Нам вон только до угла. Мы покажем…

– Тут недалеко…

– Это недолго…

Мы сидели притихшие, а парни гнали машину, не обращая на нас никакого внимания. Ну а собственно, что им – сразу так вот начать нас грабить и убивать? Или насиловать? Теперь, когда мы уже внутри, можно никуда не торопиться. Вот доедут до какого-нибудь гаража – и тогда с нами разберутся.

Такие мысли перебивали даже рэпак. Но на удивление, парни высадили нас на повороте.

– Ну вот, а ты боялась, – упрекнула Бабурина.

– А разве не страшно?

– Зато не холодно, Таня. И быстро.

Всю дорогу в электричке мы проспали, ёжась от холода. И до дома добрались совершенно обессилевшие.

В последние дни Миша стал позванивать мне и спрашивать, не хочет ли его кто-нибудь встретить. Но никто не хотел. Я не хотела тоже. Мне хватило впечатлений от прошлого раза.

Мишу выпустили утром, а к обеду он был уже изрядно пьян. Это я поняла и по телефону.

– Вот я вышел, – объявил Миша.

У меня к тому моменту Светку сменила Янка Шинкевич, и мне не хотелось долго разговаривать с пьяным Мишей. Есть вещи и поинтереснее.

– Поздравляю, – сказала я. – И чего?

– Чего? А того, что хуёвые вы какие-то передачки возили, Татьяна Васильевна…

– Это сыр-то с колбасой хуёвые передачки?

– Перепелиные яйца какие-то…

– Да мы к тебе ехали в такие гребеня…

– Как я их жарить на зоне должен был, по-твоему?

– На нас собаки лаяли…

– Да небось ещё из Евиного пакета чего-нибудь утащили…

– Мы семь километров по холоду!

Я задохнулась. Отшвырнула телефон.

Янка посмотрела на меня поверх очков:

– Татьянка, ты это… давай успокойся?

– Да я спокойна, Яна! Я абсолютно спокойна… – уверяла я.

– Оно и видно, – сказала Янка. И добавила: – Это же Миша. Ты что, ждёшь от него благодарности?

– Да мне всё равно. Мне абсолютно всё равно… – повторяла я.

Откуда-то изнутри поднималась знакомая волна утробной дрожи.