– Я тебе больше скажу, – говорит Геныч, а сам смотрит в вырез моего платья. – Бесконечности бывают разные.

Я округляю глаза.

Это интересная тема. На полях детского альбома мама делала такие записи моего детского лепета:

3 года 9 месяцев

– Мама, а что за той звездой?

– Ещё звезда.

– А за той звездой?

– Ещё звезда.

– Ну а за этой, последней, в самом конце – что?

– Геныч, разве это можно понять? Ну вот звезда, – затягиваю я, – а за ней ещё звезда…

– Да я тебе объясняю: две разновидности…

– Нет. Кажется, я ещё не готова. Давай ты мне расскажешь это попозже.

Геныч только что прилетел из Москвы. Позвонил накануне и сказал: «Я тут получил денег и хочу прилететь в Питер погулять». – «А я лечу в Томск через Москву. Бери обратный на мой самолёт. У меня рейс на пять двадцать». И Геныч взял.

Я даже обрадовалась: вот у меня будет гость, мы сядем на диван и будем говорить о прекрасном. Или о наболевшем. И у меня будет не одинокий вечер. Но Геныч! Геныч обычно сморит на меня, как кот – на сметану. Может быть, надо ему сказать: да, Гена, приезжай, но только без фокусов? Нет, нельзя так говорить. Какого черта, это невежливо. Может, он и не собирается.

Да и год назад я уже всё объяснила. Была осень, я зашла к нему в его московскую запущенную квартиру. Сели на балконе с плохо затворяющимися дверями, курили, пили пиво и смотрели вниз на какой-то палисадник.

– Танька. Сдай билет да останься у меня.

– Нет, Гена. У меня есть полюбовник. Женатый.

И не осталась.

И вот я стою и жду его на Сенной. И думаю: только бы не принёс цветов. Потому что если цветы – это нужно опять всё по новой объяснять, что не могу я этому роскошеству соответствовать.

Бежит Геныч, впереди него букет алых роз. Мы идём в какой-то суши-бар, берём пиццу и пиво. Курим и говорим о бесконечности. Мне хочется спросить про другое: о чём ты, Гена, думаешь перед сном? И как твоя личная жизнь? А моя вот как-то через задницу. Мой женатый полюбовник пожил со мной полгода и вернулся к жене.

Но я не говорю. Я дую пиво и жду, когда сама собой наступит эта говорливость подвыпивших и не нужно будет ломать языковые барьеры.

Мы берём напитков, заворачиваем пиццу с собой и едем на такси ко мне. От Сенной недалеко, можно было бы пройтись пешком, но Геныч, кажется, приехал ко мне, а не по городу Питеру погулять.

Квартирка моя тесная. На одного рассчитанная. Но с Коваленко мы там умудрились прожить полгода и ни разу не наступили друг другу на ногу. Я усаживаю Геныча на диван, ставлю между нами поднос с алкоголем и понимаю: ничего я не смогу сказать. Мы будем долго пить и так не доберёмся до сути.

С Генычем меня познакомили девчонки. «Геныч, Геныч, вписаться у Геныча в Москве». Как-то и меня занесло «вписаться». Геныч старый холостяк. Десять лет снимает одну и ту же квартиру. По углам мохнатая пыль, водятся коты и кошки, которые по небрежности хозяина плодятся. На кухне всегда гора немытой посуды. В одной комнате живёт Варька, которая «вписалась» у Геныча пару лет назад, да так и осталась. Во второй обитает Геныч. Клавиатура закидана пеплом, кресло разломано, в секретере вставлена фотография загадочной барышни. На диване скомканное несвежее белье.

Мне сразу захотелось всё это безобразие прибрать. Ковры почистить, посуду перемыть, хлам вынести на помойку. Про барышню спросить: кто такая?

Я стояла у раковины в каком-то домашнем платьице и драила кастрюлю. Геныч ходил-ходил, да и сказал:

– Ну ты, Танька, прямо как образцовая жена. Только живота тебе под ночнушкой не хватает.

– Нет, с этим пока что-то не получается.

Могу помочь.

Геныч мне нравится. На вид он совершенно комичный мужик. Этакий рыжий Санта-Клаус. Низенький, пузатенький, бородатенький и с лысиной. Надеть красный колпак и пустить раздавать детям подарки. Геныч балагур. Сразу кажется, что свой в доску. На любой случай в запасе анекдот.

Смешной, но обаятельный. Хороший рассказчик. Да ещё и математик, программист. А я до сих пор таблицу умножения на восемь не выучила. И вот что мне особенно в нем нравится – это руки. Сильные руки. Иногда он меня в шутку гладил по голове, приговаривая «Эх, тёть Таня…» – и я чувствовала тяжесть ручищи. Приятную тяжесть.

Каждый вечер Геныч попивает коньячок, закусывая яблочком. И почему он не женат? Разве что из-за коньячка? Но это, кажется, как раз последствия одиночества и неприбранности. Как ещё, в самом деле, вечер коротать?

Тогда мы скоротали несколько вечеров, с Варькой и Генычем, а набравшись вина, плясали. И вот чёрт меня дёрнул заснуть не на женской половине, а в комнате Геныча. Где плясала, там и упала.

Когда я собралась уезжать, он сделал мне признание. Посадил на кухне и сказал:

– Ты, Танька, мне понравилась. Сильно понравилась. Я очень давно искал идеал. А ты вот почти он и есть. И даже удивительно: ведь ты совсем даже не красавица…

Я про себя хохотнула, но быстро оправилась. Дело-то нешуточное, если у человека чувства. Значит, никаких интрижек. И я сказала:

– Гена, ты мне очень нравишься тоже, но я пока не могу ответить. Тем же.

Мы порешили остаться друзьями и даже съездить в Европу, но совершенно по-дружески, да, только так…

Но на поезд я не пошла. Уехала на следующий день. Никакого секса у нас тогда не было.

И вот между нами только поднос со стаканами. Водка Генычу не нравится. После первой рюмки он закашливается и садит на рубашку водочный плевок.

– Ну, Танька, придётся тебе глядеть на моё обнажённое тело.

Геныч снимает рубашку, чтобы окончательно её не угваздать.

Я начинаю бегать по квартире.

– Я тебе сейчас выдам какую-нибудь одёжку. У меня была новая футболка.

– Мне твоя футболка даже на нос не налезет.

Налезет, потому что это коваленковская футболка. Коваленко шестьдесят пять, а носит он разноцветные футболки: алые, бирюзовые, жёлтые. Всю эту немыслимую красоту он оставил, когда уезжал от меня. Я сложила футболки в шкафчик как залог нашего свидания. И вот надо бы одеть Геныча, как же он при открытом окне будет сидеть и мёрзнуть у меня дома? Но не могу же я выдать ему ношенную Коваленко футболку? А вот была новая, в упаковке. Коваленко не обидится… Но я её не нахожу.

– Что ты там возишься? Не надо мне никакой футболки, меня масса тела греет.

И я возвращаюсь к нашему подносу и нашей неловкой беседе. Наконец язык у меня развязывается:

– У тебя было много женщин?

– Много. Каких только не было. Проституток много было, а любимой не было.

– А у тебя есть нереализованные эротические фантазии?

– Есть. Проснуться с женщиной в одной постели.

Постепенно я теряю нить разговора и мучаюсь только одним вопросом: на матрасе или на диване? На матрасе или на диване рядом со мной стелить Генычу? Коваленко мне сказал, что вернётся в феврале. Значит, я не могу валяться на одном диване с посторонним мужиком. Или могу?

К семи утра, после того как мы сходили за добавкой, мне становится уже всё равно. Мы засыпаем под одним одеялом, целомудренно раскатившись в разные стороны.

Проснулась я от того, что Геныч положил руку мне на плечо. Меня как ошпарило. Я прилипла к этой руке, как к магниту. Повернулась к нему и говорю:

– Гена. Не надо.

– Ну что я такого плохого делаю, Танька? Я просто хочу тебя потрогать.

– Гена. То, что ты сейчас делаешь, ничем не отличается от секса. Ясно? А я несвободна. И я говорила…

Во рту у меня сухо. На столе неубранная посуда. Я как будто плаваю в формалине, а на плече у меня мужская рука, ещё минуту – и никакой Коваленко ко мне в феврале не приедет.

Но первым вскакивает Геныч. Подходит к окну и закуривает. Господи, как можно курить с утра? Я говорю вкрадчиво:

– Ты хочешь послушать? Я тебе расскажу.

Он садится рядом и слушает меня с закрытыми глазами.

– Мы познакомились тысячу лет назад, я знаю его с детства. Я ходила в поэтический кружок, писала детские стихи. Руководил наш местный поэт, он потом выбросился из окна. Коваленко был его другом. Ему сорок, мне двенадцать. И он казался мне ужасным. Потом мне было шестнадцать, и он мне уже здорово нравился. Только никто не решался.

И я рассказываю ему, как мы крутили роман и Коваленко обманывал жену. У него была сотня любовниц. А я была сто первой. И на сто первой его прорвало, через десть лет романа возникло чувство. А потом всё открылось, и жена сразу заболела. Пыталась покончить с собой. А я ждала его здесь, и он приехал, и уехал, и опять приехал, и опять уехал. У жены начался некроз тазобедренного сустава.

Я всю жизнь вела себя как попало. Я отдавала себя налево и направо, но не тем, кого любила и кто любил меня. И вот теперь у меня всё по-настоящему, но это такой ужас, там жена, некроз сустава… И я не хочу ради минутной радости похерить всё, что есть. То есть что может ещё быть.

– И вот так я живу, Геныч. Вот так нелепо я живу. Прихожу домой, одна, выпиваю, пишу, читаю. Жду. Я пишу ему письма каждый день. Я написала ему уже сто двадцать писем.

Я начинаю рыдать, а потом смеяться. Геныч молчит. Отходит к окну, закуривает. И говорит медленно:

– Браво! По Станиславскому. Садись, отлично. Я почти поверил. Только ведь тут нет ни капли правды, так ведь?

Я опешила. Как будто обухом по голове ударили. Вообще не понимаю, что он говорит.

– В смысле? В смысле, что он меня не любит?

– Да нет. Просто ты выдумала всю эту историю. Выдумала от начала и до конца. Этого человека ведь даже не существует.

– Как… не существует?

– Да так. Все люди врут. Все, а бабы особенно. И ты такая же. Такая же, как и все. Я сыт по горло.

Как же так, думаю я. Как же так, это что же такое, это как же так. Это я выдумала? Это я вру? Да я ведь душа нараспашку, святая простота.

Как же он мог такое обо мне подумать?

Когда я ещё жила одна и Коваленко ездил ко мне на выходные, я купила ему анисовой настойки. Он вычитал, что её пил кто-то из великих, и тоже захотел испробовать. Я тогда обитала в коммуналке на Боровой. Скучала-скучала, открыла настойку и поплыла по анисовым волнам. Это подтолкнуло меня к общению и к поиску мужского внимания. Я набирала номера добрых друзей, жаловалась на жизнь, а когда все легли спать, вдруг дозвонилась до Геныча. И я не помню, о чём мы говорили.

Утро у меня наступило к обеду. Утро началось с телефонного звонка.

– Татьяна Васильевна?

– Да.

– Это вас из полиции беспокоят. Вы не вышли на работу, и ваш директор обратился в полицию. Откройте дверь, мы до вас уже час достучаться не можем.

Я встаю. Перед глазами карусель. Пол в комнате липкий, всё залито настойкой. Открываю дверь: действительно, полицейские.

Черт! Я же должна была ехать в типографию! Господи, Алиса Александровна меня потеряла! Она меня уволит. Я всех подвела!

Я трясущимися руками подписываю какую-то бумагу. Предлагаю полицейским винограду. Они отказываются, и мне кажется, что брезгливо. Уходят.

Я звоню директору и обливаюсь холодным потом.

– Это Таня.

– Меня одно интересует. Вы собираетесь в типографию или нет?

– Я… нет, я пока не готова. Алиса Александровна, вы меня уже уволили?

– Пока нет. Но чтобы завтра были на работе.

Я вздыхаю с облегчением.

Но рано. Потому что мне звонит Геныч.

– Вот я на Боровой! Какой у тебя номер дома?

И меня опять прошибает холодный пот. И смутно что-то припоминаю.

Влетает Геныч, свеженький, с самолёта, с цветами. Я помятая, пьяная. Мне даже угостить его нечем. Разве что виноградом? Мне даже сказать ему нечего. Разве что спросить: а что я вчера тебе наплела?

А наплела я ему вот что: приезжай, Гена, и будет у нас с тобой прекрасная любовь. Что-то в этом роде.

Геныч пьёт водку до вечера, а я прихожу в себя. Уже темнеет, и Геныч кладёт мне свою тяжёлую руку на плечо.

– Ты же обещала.

– Гена, я же пьяная была, я же ничего не помню.

Он резко встаёт:

– Ну тогда я ухожу. Ты меня обманула.

Боже мой, ужас какой! И это я – обманщица? Нет, такого допустить нельзя. И я согласилась.

Вот и всё, что между нами было. Один раз. За честное слово.

А потом мы вышли посидеть на лавочку. Геныч был такой вдохновенный. Он говорил: «А интересно, сколько будет стоить, если ты будешь каждые выходные ко мне ездить?» «А интересно, пойдёт ли нашим детям фамилия Загибочкин?»

Он любит детей, думала я. Это же не мужчина, а золото. Но почему я не влюбляюсь в него сейчас, немедленно, по уши. Это же так было бы складно. Я бы ездила к нему на выходные, а он бы меня ждал. А потом бы мы поженились. И я навела бы там генеральную уборку. И вытирала бы каждый вечер пепел с клавиатуры. Училась бы варить супы. Училась бы гладить рубашки. А пить? Пить бы мы оба бросили, зачем нам это было бы, в самом деле? А потом…

А потом бы меня раздражало каждое пятно, посаженное на рубашку. И книжки его надоели бы, фэнтези, которые он в туалете читает. А у меня бы рос под ночнушкой живот. А он бы покупал по вечерам коньячок. И попивал бы. И забивал бы пепельницу окурками. А я бы говорила: «Это же вредно для нашего ребёнка»…

Геныч уехал на следующий день.

Я вскакиваю и кричу:

– Ты идиот? Ты посмотри мне в глаза! Это я вру? Это я вру? Ты математик, так скажи мне, зачем мне сочинять всю эту пургу? Да я тебе сейчас докажу, кого тут не существовало.

И бегу в коридор. А может, думаю, это я с глузду съехала? Белая горячка началась? Может, и не приезжал никакой Коваленко? Может, сейчас я потянусь за его духами, там, на полочке, а и нет никаких духов?

Я вспомнила, как Саша Сказкина мне рассказывала про уборщицу из военно-медицинской академии. Уборщица всем описывала в красках своего жениха. Жених, мол, такой хороший и скоро свадьба. Платье приносила показать, советовалась, какие фестончики лучше нашить. А потом оказалось, что никакого жениха никогда не было, а девушка состоит на учёте в психоневрологическом диспансере.

– Будет тебе театр, – кричу я. – Сейчас тебе будет настоящий театр по Станиславскому.

Я вытряхиваю ворох футболок из шкафчика и начинаю ими размахивать. Вываливаются даже коваленковские трусы.

– Вот! Красная! Вот! Жёлтая! Похоже, что это мой размер? Ты видишь, у меня тут сто пятьдесят футболок. А я тебе ни одной не дала? Как думаешь, пожалела? Станиславский, блин.

– Я пошёл за водкой. Тебе взять что-нибудь?

Я внезапно успокаиваюсь.

– Мы, Гена, не в тех теперь с тобой отношениях, чтобы ты об этом заботился. У нас с тобой вообще никаких отношений нет.

Геныч проходит в коридор, обувается и хлопает дверью.

Я прошла от угла к углу сотню раз и легла спать.

Проснулась от его звонка:

– Можно у тебя поспать до самолёта? Мне тут что-то плохо сделалось.

– Приходи.

Геныч инфарктник. Заедал однажды коньячок яблочком, а последняя сигарета оказалась лишней. Я его спрашивала потом: «Как это было?» «Вообще-то это больно», – ответил он. Но из больницы сбежал на следующий день.

Геныч пришёл понурый и весь в поту. Постелила я ему на этот раз на матрасе.

– У меня есть конкор и пропанорм, – говорю я.

– Откуда у тебя пропанорм? – спрашивает Геныч.

– А оттуда, что у меня нет шестидесятипятилетнего любовника.

Я включаю ноутбук и сажусь рядом. Открываю папку с фотографиями.

– Вот, – говорю, – вот смотри. Вот Коваленко. В красной футболке. А вот в жёлтой. Вот мы на этом диване. Видишь, обои те же. Вот батарея. Вот я рядом.

Геныч вытирает пот со лба и молчит. Вид у него какой-то затравленный.

Я молчу тоже.

Ночью за нами приезжает такси, и мы едем по тёмному городу в Пулково. Покупаем водичку в автомате. Регистрируемся. В самолёте я засыпаю. В Домодедово жду следующего самолёта, чтобы улететь в Томск к Коваленко. Геныч идёт к электричке, чтобы уехать на работу.

– Ну пока?

– Ну пока.

И про разные бесконечности я так и не узнала. И не узнаю уже, наверное, никогда.