Проклятие, сглаз, черная магия… Бесы, являющиеся в виде хорьков и лисиц. Демоны, связывающие по ночам безмятежно спящих женщин. Сатана, подбивающий старых дев отравить скотину в хлеву у соседа. Ну же, признайтесь, кто-нибудь из вас воспринимает всерьез подобные байки? Неужели в наше время найдется хоть один здравомыслящий человек, который поверит, будто мужчина может погибнуть во время бури, вызванной его разгневанной любовницей? Или умереть, сраженный апоплексическим ударом, по воле женщины, которую он обесчестил? Должен признаться, лично мой ответ — нет!

— Итак, теперь ты понимаешь — всему виной эта девчонка, Крисса. — Голос Эстер вернул меня к реальности.

Я все еще стоял в спальне, глядя на отца, беспомощно распростертого на кровати. Его лицо было перекошено в безумной гримасе, как лицо сумасшедшего, которого я однажды видел бредущим по улице в Кингс-Линн[6]: он спотыкался на каждом шагу и явно не отдавал себе отчета, где находится.

Невозможно поверить, что этот человек, который сейчас безучастно смотрел в потолок, при последней нашей встрече, всего год назад, был бодр и полон сил и, хоти в тот момент я не догадывался о его чувствах, ужасно зол на меня. А сейчас он походил на огородное пугало, из которого вытряхнули солому. Обмякший рот с посиневшими губами сочится слюной. Нижнее веко на правом глазу отвисло, а сам глаз скошен к переносице.

В промежутках между всхлипываниями и обвинениями в адрес Криссы Мур Эстер сумела рассказать, что удар случился минувшей ночью. Утром, обнаружив отца в таком состоянии, она послала Джоан в Уолшем за врачом.

Присев на край постели, я взял безжизненную, словно дохлый кролик, руку отца. Моя собственная рана мучительно ныла, но я старался не подавать виду, что меня терзает боль. Теперь я хозяин в доме, на мне лежит забота о больном отце и младшей сестре. Но как со всем этим справиться? Как содержать ферму, если большинство наших овец погибло? Остались ли еще животные на других пастбищах и что случилось с теми, которых я видел утром? Бремя внезапно свалившейся на меня ответственности придавило, будто на грудь мне положили огромный камень.

И что я мог ответить Эстер на ее жалобное «теперь ты понимаешь?» С тех пор как я переступил порог дома, сестра тараторила без умолку, нанизывая слова на слова; в основном речь шла о злосчастной служанке, колдовстве и сговоре с дьяволом. Я был на грани: если она еще раз скажет «нас сглазили», я взорвусь, как пороховая бочка Гая Фокса[7].

Я встал, плотно укутал отца в одеяло и, чтобы согреть его, аккуратно подоткнул края. К тому же так будет меньше шансов, что он свалится с кровати, поскольку время от времени отец принимался взмахивать руками и широко разевать рот, издавая какие-то нечленораздельные протяжные звуки. Ничего больше я не мог для него сделать. Во всяком случае, пока не выслушаю историю Эстер с самого начала и не разберусь, что тут произошло. Я чувствовал себя изможденным, рана болела, живот подвело от голода. Я не ел со вчерашнего дня.

— В доме есть какая-нибудь еда? — спросил я сестру. — Давай сначала позавтракаем, а потом поговорим.

Эстер, беспокойно мерившая шагами комнату, остановилась, заправила под чепец непослушную прядь светлых волос и сказала, переведя дух:

— Конечно. Я приготовлю завтрак, а ты пока отдохни.

— Нет. — Я обошел кровать и обнял сестру за плечи, она была хрупкой, словно птичка. — Я сам приготовлю. И для тебя тоже. Тебе надо поесть, иначе захвораешь. А потом я хочу услышать все с самого начала.

* * *

— На третий день после появления у нас Криссы Джоан рассказала… О боже… Рассказала, что в деревне родился ребенок с огромной головой, которая вся была в синих прожилках и пульсировала, как будто… как будто внутри бьется нечто живое. На тот момент Крисса пробыла у нас всего неделю, но уже тогда я знала — с ней неладно.

Однажды ей поручили испечь хлеб. Я сказала, сколько муки и соли нужно положить в тесто. Однако каравай оказался таким соленым, словно она готовила его на морской воде. Но я была очень терпелива и сдержанна и просто заметила, что этот хлеб есть невозможно. И велела испечь новый. А потом… неожиданно отец встал на ее сторону. Он взял и съел бо́льшую часть хлеба, хотя ему и пришлось запить его целым кувшином эля. — Эстер замолчала и многозначительно уставилась на меня, наблюдая, как я отрезаю кусок сыра.

В миске посредине стола лежало несколько сморщенных яблок. Я взял одно, потер о рукав и откусил. Эстер по-прежнему ждала, чтобы я отреагировал на ее рассказ.

— Продолжай, — подбодрил я, хотя и так было понятно, к чему она клонит.

— Я знала с самого начала — в ней было что-то дурное. Что-то низкое. Сами обстоятельства, в которых отец нашел ее, — в поле после захода солнца. Очевидно же, дело нечисто. Девчонка была подлой и лживой. Я хотела выяснить, может, ее выгнали прежние хозяева? Но отец запретил мне расспрашивать найденыша, сказал, что мы должны проявить христианское милосердие к бедняжке. Меня же настораживало ее поведение. Томас, я должна была во всем разобраться.

— И что же ты сделала?

— О, Томас, ничего особенного. Продолжила задавать вопросы. Я велела Джоан осторожно расспросить людей в деревне, кто такая эта Крисса Мур, откуда она родом, где служила раньше, были ли хозяева довольны ею.

— И?

— Томас, ничего! Имя Криссы Мур ничего им не говорило. И по описанию никто не узнал ее. Однако… у меня закрались сомнения: вдруг Джоан, как и отец, сочувствует новой служанке? Возможно, они даже подружились. В таком случае ничего удивительного, если Джоан станет покрывать ее.

Подозрения Эстер казались мне маловероятными. Джоан Гедж была набожной девушкой крошечного роста и недалекого ума. Однажды я застал ее на кухне погруженной в глубокую задумчивость: Джоан размышляла, стоит ли ощипывать птицу или можно зажарить ее прямо в перьях. Вряд ли ей придет в голову замышлять что-либо против хозяйки.

— С чего ты взяла, что Джоан может обманывать тебя?

— О, это было… — Эстер всплеснула руками. — Не знаю, трудно объяснить.

Я не стал препираться с сестрой и расстраивать ее еще больше. Она могла замкнуться и вовсе отказаться говорить. Такой уж был у нее характер.

— Ладно. И что было дальше? Прошло несколько месяцев, прежде чем ты написала мне. — Не желая, чтобы вопрос выглядел так, будто у меня есть сомнения по поводу слов Эстер, я поспешил добавить: — Произошло что-то еще?

Эстер смущенно заерзала на стуле. Ее щеки залил жаркий румянец.

— Ну, брат, все не так просто. Дело в том, что отец… он был увлечен ею, но поначалу я не думала… Хотя, конечно, видела, что она распутная девица… Однако мне было неловко вмешиваться и признаваться даже тебе, что в нашем доме живет такой человек. Неделя шла за неделей, минуло лето, ничего особенного не происходило. Но меня не покидало тревожное чувство… Какое-то странное, темное беспокойство: что-то не так, а что именно — я не могла понять. Вроде бы никакой явной угрозы…

— Так, и? — спросил я и тут же устыдился собственного тона: я говорил с сестрой как судья.

Но Эстер, занятая рассказом, похоже, ничего не заметила.

— Это случилось незадолго до того, как я решилась написать тебе. — Глаза сестры наполнились слезами, а голос дрогнул.

Она нервно теребила уголок скатерти. Закутанная в теплую шаль, которая досталась ей от матери, Эстер выглядела совсем маленькой девочкой, гораздо младше своих лет.

— Не бойся, скажи мне все как есть, — как можно мягче попросил я.

По правде говоря, я ждал продолжения в том же духе: ревность из-за отца, склоки на кухне… И я корил себя за невнимание, за то, что совсем позабыл о доме и так редко писал им. Если бы только мне не пришлось идти на войну… Ах, если бы…

Тем временем Эстер продолжила:

— Это был воскресный день, мы отправились в церковь. Втроем. Всю дорогу я видела, как она кокетничает с отцом. Он шел позади меня, рядом с ней. Я немного ускорила шаг и прошла вперед. А затем обернулась и заметила, что он держит ее за руку. Это длилось мгновение, он сразу отпустил девчонку. Но чтобы отец… Да как он мог?! Он никогда не смотрел на женщин такими глазами. Наша мама лежит на кладбище, а он… со служанкой. Мне было так стыдно за отца, так унизительно… Крисса недостойна его! Я пошла дальше, не сказав им ни слова. Она, конечно, тоже молчала, хотя и поняла, что я заметила их маневры. Но у нее даже не хватило скромности хотя бы сделать вид, что ей неловко.

Я взвесил, насколько рассказ Эстер может соответствовать действительности. Это правда: отец никогда не проявлял желания жениться повторно. Маловероятно, что мужчина, сумевший самостоятельно воспитать двоих детей без помощи какой-нибудь респектабельной вдовушки, решит вдруг, что на склоне лет ему нужна жена. И все же… Я слишком хорошо знал, что такое соблазны плоти, и о чем, само собой, моя младшая сестра понятия не имела. Мысль, что отец утоляет похоть в объятиях служанки, несколько смущала меня, однако отрицать такую возможность я бы не стал. И уж тем более считать, что этим он вступает в общение с дьяволом.

Не желая вызвать новый поток слез у сестры, я как можно осторожнее спросил, почему она так уверена, что дело не ограничилось невинным флиртом:

— Может быть, все не так серьезно, как тебе показалось?

Эстер печально качнула головой:

— Я еще не закончила.

— Ну что же, продолжай.

Сестра снова принялась нервно теребить край скатерти. Я понял: то, что она намеревается мне поведать — что бы это ни было, — приводит ее в величайшее смущение.

— В тот вечер мы вместе молились. Отец руководил чтением Библии. Когда дошло до вопросов, стало ясно — и не в первый раз, братец, — с нажимом произнесла Эстер, — что Крисса очень плохо знакома с Писанием. Отец задавал ей простейшие вопросы из катехизиса, а ответы, которые она давала, были либо слишком расплывчатыми, либо откровенно неправильными. Но он, словно не замечая ошибок, продолжал чтение. А потом мы пошли спать. Однако с тех пор. как Крисса Мур появилась в нашем доме, мне трудно было уснуть. Поэтому, когда я услышала шум, я встала и пошла к ней в комнату.

Не было необходимости пить эту чашу до дна, и я решил прервать рассказ сестры:

— Да да, Эстер, я понял. Конечно, невозможно отрицать: такие вещи приводят в замешательство. — Неожиданно для самого себя я громко выругался: поведение отца разозлило меня не на шутку.

Однако Эстер, смерив меня укоризненным взглядом, продолжила:

— Томас, пожалуйста, прекрати сквернословить. Да, верно, я была в замешательстве. Но это еще не конец истории.

Я извинился, и Эстер продолжила:

— Я решила прекратить это безобразие. Мне было ужасно стыдно, но допустить, чтобы такая мерзость творилась в нашем доме, — нет! Это поставило бы меня на одну доску с Криссой Мур. Поэтому я направилась прямиком к ней. Я открыла дверь. Она стояла возле окна — твоего окна, Томас, в твоей комнате — совершенно голая. Свеча не горела, но спальня была залита лунным светом, так что… — Эстер замолкла.

Я же поймал себя на том, что нарисованная ею картина захватила мое воображение. Женщина сомнительной репутации, обнаженная, стоит у окна, залитая лунным светом. В этом образе таилось нечто первобытное и дикое. Затем я внезапно осознал — моя комната, моя кровать! В душе всколыхнулось отвращение и гнев. Я поверить не мог…

Но тут я заметил еще кое-что: Эстер старательно избегала моего взгляда. Я вспомнил об одном из немногих случаев нашего детства, когда сестра обманывала меня. Однажды утром она заявила, что Джоан разлила молоко, когда несла его из коровника. Но, как выяснилось позже, Эстер сама же и опрокинула подойник, спустившись на кухню. Это означало, что сегодня мы останемся без масла. Еще час спустя сестра прибежала ко мне в слезах и во всем созналась, умоляя, чтобы я не выдавал ее отцу. Я помчался через поле к соседям и выпросил у них ведро молока, покрыв провинность Эстер. Но в тот момент, когда утром я спросил, куда подевалось молоко, Эстер точно так же прятала глаза.

— Ну как бы там ни было, я велела ей немедленно покинуть наш дом!

— И она безропотно собралась и ушла? А отец? Он не возражал?

— Возражал поначалу. А ей нечего было возразить. Да и что она могла сказать в свое оправдание?

— И все же она осталась, верно? И что, на этом все закончилось?

— Нет. На следующий день начали умирать овцы.

— Да, я видел.

— На первых порах отец не связал эти два факта — мое требование выгнать Криссу и гибель скота. Решил, что отару поразила какая-то зараза. Он отделил здоровых овец от больных. Но они всё умирали и умирали, причем с ужасающей скоростью. Вечером запрёт в загоне пятьдесят овец. Все хорошо, животные прекрасно себя чувствуют. Утром приходим, а они… — Эстер смотрела в пространство поверх моего плеча. На ее лице не было страха, только отчаяние. — И так изо дня в день. Пока, оказавшись загнанными в угол, мы не заявили, что девчонка наслала проклятие на наш скот.

— Кому вы сообщили?

— Сначала констеблю Диллону.

При упоминании местного констебля я согласно кивнул. Диллон был добрым человеком. Я не сомневался, он обойдется с девушкой справедливо и без грубости.

Но тут Эстер добавила:

— И мистеру Хейлу.

А вот это уже совсем другое дело. Мистер Хейл был священником в местной церкви. Каждый раз, слушая его юрячне проповеди, в которых он, брызгая слюнями, словно сами небеса пролились огнем и серой, обличал грешников, я жалел, что у меня нет широкополой шляпы, чтобы прикрыться от его плевков. Если Хейл вмешается в разбирательство, боюсь, Криссе Мур несдобровать.

— И мистер Хейл вызвал мистера Резерфорда, — закончила Эстер.

— Охотника за ведьмами? — переспросил я.

Эстер кивнула.

— И что, он приехал?

Эстер снова кивнула.

— На прошлой неделе. И забрал ее с собой. А со мной мистер Резерфорд был чрезвычайно любезен.

Я никогда не встречался с Резерфордом, но слышал, что он действует от имени Кристофера Мэйнона, мирового судьи, и полномочия у него достаточно широки. Самого Мэйнона я знал неплохо — когда-то познакомились через отца. Что касается охотника за ведьмами, у этого человека была недобрая репутация. Работа, которую выполнял Резерфорд, оплачивалась, так что праведником, борющимся со злом, его не назовешь. Однако он славился умением выбивать признания у женщин, обвиненных в колдовстве, черном сглазе, общении с дьяволом и бесовских танцах под луной.

Я покосился на сестру. На лице у нее застыло выражение наивной девочки, которая рассказывает страшную сказку, веря в каждое произнесенное слово. И совершенно очевидно, сестра ждала, чем я отвечу на ее россказни. Но единственное, чем мне хотелось ответить ей, я как раз и не мог произнести вслух — что я, Томас Тредуотер, не верю в ведьм. И в дьявола. И в Бога я тоже больше не верил.

Я кашлянул, прочищая горло.

— И после ареста Криссы отец заболел?

— Да. Вчера он целый день был вместе с работниками на пастбище: они пытались спасти оставшихся в живых овец. Вернулся только на закате. И я сразу поняла — дело неладно. Он говорил сбивчиво, и речь была замедленная, а глаз… ну ты сам видел. И еще отец жаловался, что его мучает страх, от которого все внутри холодеет. Я же чувствовала леденящий душу ужас, — просто добавила Эстер.

— Но он все-таки мог двигаться и говорить? — уточнил я. — Не так, как…

— Как теперь? Нет, он не был таким. Это случилось уже после наступления темноты.

— В котором часу?

— Я собиралась ложиться спать. Думаю, около девяти.

Я готов был кричать от досады, крушить вещи и до крови отхлестать себя по щекам. Примерно в это время я проезжал мимо церкви в Скоттау, а затем, жалея ноги коня, устроился на ночлег под деревом, хотя до дома оставалось меньше трех миль. Я мог бы пройти это расстояние пешком и застать отца, когда он еще мог говорить.

Сестра, видя боль, исказившую мое лицо, попыталась меня утешить:

— Никто ничего не сумел бы поделать, Томас. Все случилось внезапно. Он упал с постели и остался лежать на полу в беспомощном состоянии. Мы с Джоан с трудом подняли его и положили на кровать.

— И теперь мы ждем врача? — несколько придя в себя, спросил я. — Ты вроде говорила, что первым делом отправила Джоан за врачом?

— Да, едва рассвело, она поехала в Уолшем.

Это около четырех миль. На муле по разбитой дороге ей потребуется не меньше двух часов. Да еще в самом Уолшеме надо отыскать врача. Но, предположим, Джоан повезет и она быстро договорится с доктором, все равно пройдет как минимум день, прежде чем он появится у нас. Однако я не видел иного решения. Даже если я сам поскачу, нет никакой гарантии, что у меня получится привести помощь быстрее. Да к тому же отец наверняка хотел бы, чтобы я взял управление фермой в свои руки. Мы превратились в государство без государя. Но хватит ли у меня сил справиться со всем этим? Вот вопрос, который не давал мне покоя.

— Итак, Резерфорд забрал… — Я запнулся: язык почему-то отказывался произнести имя незнакомой мне девушки. — Криссу Мур. И увез в город?

— Да, в тюрьму Уолшема. Они проведут расследование, и, я полагаю, она предстанет перед судом.

Я молча кивнул. Пока обсуждать было больше нечего. Меня ждала работа, которую необходимо выполнить. Пора приниматься за дело!