Погода испортилась: налетел холодный резкий ветер, а с неба посыпалась ледяная крупа. Мы вернулись в кабинет Мэйнона. Желая подбодрить нас и помочь согреться, судья предложил нам по бокалу ароматного глинтвейна и дополнительный шерстяной плащ для Эстер. Сестра завернулась в него и сидела рядом со мной, нахохлившись, как испуганный воробей. Я принял вино, но едва пригубил его — мысли о больном отце не давали мне покоя. Мы отсутствуем уже несколько часов, что должен думать отец — если, конечно, он способен думать и не воспринимает нас как случайные тени, то появляющиеся, то исчезающие из его поля зрения, — куда мы подевались, и не случилось ли с нами какой-нибудь беды.

Но было и еще кое-что, пострашнее. Сейчас, вспоминая события того дня, я понимаю, что старался казаться храбрее, чем был на самом деле. Я сжимал в ладонях бокал с вином, но руки мои предательски дрожали. Мне пришлось повидать немало смертей: мужчин с вывороченными внутренностями, которые призывали своих матерей и, умоляя о милосердии, просили товарищей прекратить их страдания ударом меча. Но я не видел ничего более ужасного, чем смерть, свидетелем которой мне только что довелось стать.

Атмосфера в кабинете судьи была далеко не такой дружественной, как во время нашей утренней беседы. Мэйнон, отпустив злополучного Тимоти, взялся собственноручно записывать показания свидетелей. Он по очереди расспрашивал меня, Эстер, Резерфорда и Диллона. Но я так и не услышал ни от одного из них ничего похожего на сколь-нибудь вразумительное объяснение внезапной кончины миссис Гедж и ее дочери.

Констебль выволок тела обеих женщин из камеры и осмотрел их при тусклом свете подземелья. Не найдя явных признаков насилия, потащил трупы наверх. Даже находясь в полном смятении, я не мог не дивиться силе этого человека: Диллон легко шагал вверх по ступеням, взвалив на плечо массивное тело миссис Гедж. А затем с разрывающей душу печалью я наблюдал, как он поднял на руки Джоан. Казалось, девушка весит не больше ягненка. Было что-то унизительное и позорное в том, как ее вылезшие из-под чепца рыжеватые волосы болтались у него под локтем, словно он нес с охоты подбитую птицу.

Выход из подземелья был только один — в общую приемную, где ожидали посетители. Диллон опустил тела на пол в небольшой нише возле окна, подальше от публики. Но избежать испуганных возгласов все же не удалось. Впрочем, это не помешало констеблю продолжить начатый внизу осмотр: заглянуть покойницам под веки и в приоткрытый рот, чтобы проверить, не опух ли язык, а также принюхаться, низко склонившись над трупами, — нет ли специфического запаха. У обеих женщин был синюшный цвет лица, однако ничего, что могло бы подсказать причину их гибели, во всяком случае на мой неискушенный взгляд, я не заметил. Диллон сказал, что тела еще теплые, — значит, смерть наступила совсем недавно.

— Болиголов, — уверенно заявил констебль, когда дошла его очередь отвечать на вопросы судьи.

— Уверены?

— Как в том, что меня зовут Диллон. Убедитесь сами, сэр, если полагаете, что я могу ошибиться.

— Нет-нет, констебль, — рассеянно сказал Мэйнон. — Уверен, вы отлично знаете свое дело. Но каким образом? — Он побарабанил пальцами по столу. — А что девица Мур, она находилась в камере все время?

Диллон кивнул.

— Ее привели раньше, чем тех двоих. И у нее не было ни малейшего шанса выбраться оттуда.

— Их камеры находятся далеко друг от друга?

Диллон снова кивнул.

— Женщин обыскали, когда привели в тюрьму?

— Да, сэр! — рявкнул констебль.

Больше вопросов к Диллону не было. Мэйнон послал его за коронером. Сделав еще несколько пометок в лежащей перед ним на столе бумаге, он поднял глаза на нас.

Я протянул Эстер носовой платок, она с благодарностью приняла его и приложила к покрасневшему носу. Я сидел молча, не зная, ждет ли Мэйнон от меня каких-то подробностей о встрече с Криссой Мур, но сразу решил, что ничего не скажу о ее последних словах. Что-то в них — возможно, настойчивый совет молиться — смутило меня. Все, что я хотел: как можно скорее забрать сестру и кратчайшей дорогой вернуться на ферму к отцу, оставив позади весь это мир суеверий, проклятий и поиска ведьм. Чем меньше я стану болтать, тем быстрее окажусь у собственного очага и займусь решением проблем, которых у нас и так было предостаточно.

К моему величайшему удивлению, судья кивнул Резерфорду, до сих пор игравшему роль молчаливого наблюдателя. Тот повернулся к Эстер и, сложив пальцы домиком, заговорил:

— Мисс Тредуотер, могу я задать вам несколько вопросов о вашем… свидании с Джоан Гедж и ее матерью?

Я опешил.

— Но вы же сами присутствовали при встрече, Резерфорд? Что такого может рассказать вам сестра, чего вы не видели бы собственными глазами?

Лицо Резерфорда исказила неловкая гримаса, отдаленно напоминающая улыбку.

— Что же, верно. Однако был небольшой промежуток — ваша сестра подтвердит, — когда она оставалась с ними один на один. На очень короткое время, — подчеркнул он, как будто это что-то меняло.

Я уставился на Резерфорда, не зная, то ли смеяться, то ли вскочить и отвесить ему пощечину. Но я сдержался и произнес медленно, с нажимом, словно разговариваю со слабоумным:

— Вы оставили мою сестру в том подземелье одну, без присмотра?

Я почувствовал, как ладошка Эстер легла на мою руку. Я и не подозревал, с какой силой мои пальцы впились в резные подлокотники кресла. Прикосновение сестры заставило меня ослабить хватку.

— Пожалуйста, не надо винить мистера Резерфорда, — мягко сказала она. — Я попросила его позволить мне помолиться с ними и оставить нас всего на несколько мгновений, как он и говорит.

Мэйнон подался вперед.

— Итак, мисс Тредуотер, вы были последней, кто видел этих женщин? Я имею в виду, видел их живыми. — Голос судьи звучал по-прежнему ровно, но за его обычным любезным тоном мне послышалось сомнение.

— Да, — Эстер жалобно кивнула и прижала платок к губам, чтобы сдержать рыдания.

— И вы им ничего не передавали?

Глаза сестры расширились.

— Ничего. Я бы не… — Она запнулась и посмотрела на меня, ища поддержки. Я кивнул. — Мне нечего было им передавать, да и зачем они стали бы что-то брать у меня? В конце концов, ведь они из-за меня здесь… были здесь. — На этих словах Эстер не выдержала и горько разрыдалась.

Я погладил ее по руке, пытаясь утешить и понимая тщетность моих усилий.

Мэйнон кивнул и произнес вполголоса, словно рассуждая с самим собой:

— Верно. И хотя я не вижу объяснений, каким образом яд оказался у них, похоже, они приняли его добровольно. Да и с какой стати женщинам действовать по приказу человека, чьи показания стали причиной их заключения в тюрьму. Тут мисс Тредуотер права.

— Значит, мы с сестрой можем идти? — спросил я.

Помолчав секунду, судья кивнул:

— Да, конечно. Возможно, вы нам еще понадобитесь. Если после осмотра Криссы Мур выяснится, что девица беременна, нам снова придется встретиться. А пока можете идти. И спасибо вам обоим за помощь.

Резерфорд поднялся, чтобы проводить нас до двери. Возле порога он придержал меня, коснувшись плеча. Я с трудом подавил желание сбросить его руку.

— Но нам все же придется обыскать ваш дом. Навестим вас завтра. А до тех пор комнату Криссы Мур нельзя трогать, вещи должны оставаться на своих местах.

— Очень хорошо. Я переночую в другой комнате. До завтра, мистер Резерфорд. — Я коснулся шляпы и слегка поклонился.

Перед отъездом из города я разыскал кузнеца и договорился, чтобы он заглянул к нам — посмотреть ногу Бена. Это дало мне хоть какое-то утешение: если за целый день я не сделал ничего путного, то, по крайней мере, позаботился о моем верном друге. Моя собственная рана ныла всю дорогу. Эстер сидела рядом, погруженная в мрачное молчание. Темперанс капризничала, а на сердце у меня было неспокойно.

* * *

Я снова попробовал приподнять голову отца и влить ему в рот ложку густой похлебки, которую сварила Эстер, чувствуя, как у меня самого к горлу подступает тошнота от одного вида его влажных губ, безвольно болтающегося языка и мутных, устремленных к потолку глаз. Я попытался протолкнуть похлебку глубже, надеясь, что он проглотит ее, но вместо этого больной поперхнулся, и желтая жижа выплеснулась наружу. В конце концов я сдался, вытер отцу перепачканный подбородок и некоторое время молча сидел возле кровати.

На лбу у меня выступила испарина, мышцы и суставы болели, словно мою плоть терзали раскаленными клещами, и одновременно тело сотрясал озноб, а внутренности в животе скрутило тугим клубком. Я понял, что из-за открывшейся раны началась лихорадка.

Я понюхал миску с остатками похлебки — лишь чуть более наваристое блюдо, чем та еда, к которой я привык в армии. Вкус ее невозможно забыть: если нам везло — капуста и лук, всегда разваренные и осклизлые, плавали в мясном бульоне, если же везло меньше — жесткие куски сухожилий, щедро сдобренные приправой из трав, чтобы заглушить их сомнительный запах. От такой пищи часто делалось несварение. Как мы привычно шутили, на выходе еда выглядела лучше, чем на входе. Варево, которое дала мне сестра, было почти таким же неаппетитным на вид.

— Я ненавидел тебя, отец, — произнес я вслух, осознавая, что отец не смог бы уловить ход моих мыслей, даже если бы услышал меня. — Я так долго ненавидел тебя за то, что ты послал меня туда. — Я прикрыл глаза: в памяти всплыло раскрасневшееся от гнева лицо отца, который махал перед моим носом письмом от Мильтона. — Я считал, что ты поступаешь жестоко.

«Ты снова опозорил мое имя, ты снова оказался ни на что не годен. — Голос отца звенел от ярости. — Ты обесчестил имя Тредуотеров. Даю тебе последний шанс: присоединиться к тем, кто стоит на стороне Бога и правого дела — защищает парламент, отстаивая тем самым ценности, которые нам дороги и которым я учил тебя. Или… — он вскинул руку, пресекая мои протесты, — …ты мне больше не сын!»

Мне так и не довелось познакомиться с содержанием письма Джона Мильтона, да я и не особенно стремился, потому что и так прекрасно знал, о чем мог написать отцу мой наставник.

Последний день, который я провел под опекой Мильтона в Чалфонте[19], начался в темные предрассветные часы. Проснувшись, я услышал, как за окном поскрипывают ветви старой липы, и подумал, что надо бы разбудить Элизабет и отправить ее в собственную спальню, прежде чем поднимутся слуги, разожгут на кухне огонь и начнут обходить комнаты, собирая ночные горшки. Но одна мысль о том, что придется вылезти из-под одеяла и спустить ноги на ледяной пол, заставила меня содрогнуться. Я в полудреме отогнал неприятное видение. Что за беда, если мы полежим еще несколько минут? Теплое бедро Элизабет под моей рукой было таким шелковистым и мягким, как соболиный мех. Наши ноги переплелись, девушка мирно спала. Я тоже, хотя мой сон был не столь мирным, поскольку близость Элизабет волновала меня. Я намеревался и вовсе не дать ей уснуть. Мне хотелось вновь и вновь обладать ею, заставить сесть на меня сверху и наклониться так, чтобы ее грудь коснулась моей, а я мог бы целовать ее нежные губы. Пока Элизабет тихо дышала у меня под боком, я лежал, охваченный огнем желания, и представлял, что эта маленькая комнатка на верхнем этаже в доме моего учителя становится нашим убежищем, местом вне времени, где мы могли бы прожить долгие годы в безмятежном блаженстве.

В молодости нас нередко посещают такие фантазии.

Мои размышления были прерваны донесшимся снизу шумом: топот башмаков по деревянному полу и сердитые шаги — кто-то решительно карабкался по лестнице, ступенька за ступенькой. Моя комната находилась под самой крышей, скорее мансарда, узкая и тесная, в которой не найдется укромного уголка, где можно было бы спрятать Элизабет. Она тоже проснулась.

— Что случилось, Том? — спросила девушка, приподнимая голову с моей груди.

Но было уже поздно. Дверь распахнулась. В проеме возникла фигура человека со свечой в руке. Голос, требовательный и строгий, велел Элизабет одеться. Мне пришла в голову мысль, что следовало бы встать на ее защиту, но я не сделал этого, лишь тяжело вздохнул. В конце концов, случилось неизбежное. В глубине души я с самого начала знал, что не удастся долго скрывать нашу связь. Рано или поздно нас обнаружат. И вот это произошло.

— Одевайся, — сказал я бедняжке Элизабет. — Твой дядя ждет тебя.

Сейчас, год спустя, я снова говорил с отцом.

— Я был неправ, отец. Теперь я понимаю это. Я так ужасно подвел тебя и заслужил все, что случилось потом. — Я смотрел на подрагивающие губы отца, изо всех сил желая, чтобы он услышал мои слова. И понимая, что, скорее всего, говорю вслух с самим собой. — Я был глупым самонадеянным мальчишкой. Но сейчас перед тобой мужчина. Я больше не подведу тебя, отец, обещаю.

Я думал об Элизабет: она вернулась в Лондон опозоренная и обесчещенная, а пять месяцев спустя умерла от чумы. Тело ее гниет в могиле на южном берегу Темзы — в той самой земле, где нынче идет война. В течение многих месяцев, шагая маршем в солдатском строю, я утешал себя мыслью, что предложил жениться на ней — предложение мое было с негодованием отвергнуто дядей Элизабет, сопроводившим отказ ядовитыми насмешками. Я тосковал по Элизабет. Но, откровенно говоря, закрывая глаза — как сделал это сейчас — и пытаясь представить ее, я не мог вспомнить, как она выглядела, только ускользающее впечатление молодости и сладости. Мое сожаление, в отличие от моей любви, оказалось куда глубже. Горечь совершенной ошибки оставила неизгладимый след на моей совести.

После того как разгорелся скандал, мой наставник заявил, чтобы духу моего больше не было в его доме. Я возвращался в Норфолк — впрочем, письмо от Мильтона опередило меня, — лелея в душе самые черные чувства: я ненавидел учителя, обвинял слуг, которые выдали нас, и даже саму Элизабет за то, что соблазнила меня своей красотой. А затем я шагал из города в город, сражался и убивал, и не переставал считать себя несправедливо наказанным. Но сейчас, когда Элизабет была мертва, отец лежал больной и беспомощный, а ферма наша разорена, я сидел рядом с постелью родителя и, повесив голову, проклинал собственное безрассудство. Скольких несчастий можно было бы избежать, если бы я вел себя подобающим образом и думал об учебе, вместо удовольствий и развлечения.

— Брат, приехал врач. Он дожидается в гостиной, — робкий голос Эстер, заглянувшей в приоткрытую дверь, прервал мои мысли.

Определенно, эта новость была гораздо более приятной, чем мои воспоминания. Я устало поднялся, поставил миску с похлебкой на сундуку изножья кровати, вышел из комнаты и двинулся вслед за Эстер вниз по лестнице. Мои тяжелые неуклюжие шаги заглушали легкий шелест ее юбок.

— Мы поможем тебе, отец, — произнес я вполголоса, обращаясь скорее к самому себе.

Каждый шаг давался с трудом. Обжигающая боль пронзала насквозь всякий раз, когда я поднимал и опускал ногу. Голова кружилась, что, впрочем, было неудивительно — последние дни я почти ничего не ел. Я хотел взяться за перила, но промахнулся, рука скользнула мимо. Пошатнувшись, я рухнул на пол и кубарем покатился вниз по ступенькам, лишь отчасти осознавая, что происходит. Думаю, я потерял сознание прежде, чем скатился к подножию лестницы.

Когда-то вознесенный до небес, а ныне падший, он низвергнут в пучину и навеки прикован к ней. Но здесь он свободно движется, извиваясь всем телом, и никогда не прекратит своего движения. Его удел — одиночество. Чтобы утолить свой нескончаемый голод, который больше, чем бездонные пропасти и зловонные расщелины — место его обиталища, — он беспрерывно вершит свой труд, принося чуму и наводнения, морские бури и полчища саранчи, ожидая гибели мира во льду и пламени. Вражда — его пища. Гром, раскалывающий горные пики, молнии, разрывающие небеса, заставляют его трепетать, и все же он остается полноправным властелином своего несокрушимого царства.

Пробудись. Пробудись и восстань. Тот, кто поработил нас, сброшен. Бескрайний мир лежит перед нами. Далекие звезды нанесены на карту и названы по именам, по ним пролагаем мы курс. Волны расступились. Я расправил крылья, первозданный Хаос вновь правит миром, и вновь запущен ход времен.

Когда мое сознание освободилось из оков полусна-полубреда, видение, в котором какое-то мускулистое тело, извиваясь и корчась, поднималось из темных глубин, отступило. Я вернулся в реальный мир.

В пересохшем рту стоял отвратительный привкус тухлых яиц. Я провел языком по растрескавшимся губам и поморщился — кожу саднило. А затем попытался открыть глаза. Отчаянная жажда заставила приподняться на локте и оглядеться вокруг. Потянув носом, я узнал запах травяной припарки и осторожно шевельнул ногой, ожидая почувствовать знакомую пульсирующую боль, но боль оказалась тупой и не пронзала насквозь, словно в меня воткнули горячую кочергу. Как долго я был в постели? Я попробовал встать, но тут же рухнул обратно на подушку, слабый, как новорожденный котенок. Однако ни озноба, ни головокружения — я чувствовал себя гораздо лучше.

Меня удивило, что первая моя мысль была не об отце. Передо мной возникло бледное лицо, надменно сложенные губы, расширенные от страха глаза и копна спутанных, черных как смоль волос. Я тряхнул головой, прогоняя навязчивый образ: ну уж нет, я не позволю Криссе Мур поселиться в моих мыслях.

В комнате было темно, а сквозь окно лился лунный свет. На стекле виднелись причудливые морозные узоры. Я догадался, что стояла глухая ночь, самый темный колдовской час, одинаково далекий и от полуночи, и от рассвета, когда ни одна живая душа носу из дома не высунет.

Однако какой-то едва уловимый звук нарушал тишину ночи. Я протер глаза, сделал глубокий вдох и снова попытался встать. На этот раз мне удалось сесть и даже спустить ноги с кровати. Поставив стопы на пол, я решил проверить, насколько сильно могу наступить на больную ногу, и с радостью обнаружил, что стою, свободно опираясь на нее всем весом. На мне была надета легкая ночная рубашка. Я провел ладонью по подбородку — щетина как минимум трехдневной давности. Вероятно, я был очень болен, но теперь лихорадка спала и дело пойдет на поправку.

«Но что за звук, откуда он идет?»

У меня не было времени на поиски свечи, но лунного света оказалось достаточно. Я приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Там царил непроглядный мрак. Двери в комнаты отца и сестры были плотно закрыты, однако я сумел разобрать, что шум доносится из спальни Эстер.

Двигаясь на ощупь по темному коридору, я вдруг сообразил, что не припомню, когда в последний раз заходил в комнату сестры. Доковыляв до ее двери, я потянул за ручку.

Когда я вошел и мои глаза привыкли к тусклому лунному свету, падавшему через окно, стало понятно: настороживший меня звук — это скрежет ножек кровати о деревянный пол. Тело сестры билось в судорогах, так что кровать ходила ходуном. Спина Эстер выгибалась дугой, голова перекатывалась по подушке, а руки со скрюченными пальцами молотили воздух. Из разинутого рта вырывались какие-то нечленораздельные стоны, торопливые и печальные, словно вопли измученных душ. Меня охватил ужас. Слова, которые Крисса Мур прошептала мне в ухо, припав к тюремной решетке, сами собой всплыли в памяти: «Молись Богу!» Я подавил настойчивое желание рухнуть на колени и молиться. Но ведь я обещал отцу, что не подведу его — «Отец, теперь перед тобой мужчина», — так действуй как мужчина. Я двинулся вперед. Наверное, бедняжке приснился кошмар, надо поскорее разбудить ее.

— Эстер! — позвал я. — Эстер, проснись! — Я надавил на ее вскинутые вверх руки и потряс за плечо.

Ноги Эстер дернулись, ступни ударились о спинку кровати, а тело подбросило вверх. Удар был невероятной силы. Я подумал, что это скорее какой-то припадок, а не кошмарный сон.

Несмотря на нарастающий ужас, я продолжал удерживать мечущуюся Эстер. Вскоре сопротивление ее ослабело, а затем над моим ухом раздался тихий голос:

— Брат, отпусти. Ты делаешь мне больно.

— Боже, ты напугала меня! — Я разжал хватку, выпрямился и перевел дух, пытаясь успокоить колотящееся сердце.

Эстер села на кровати.

— Как я рада, что ты пришел в себя, брат, — сказала она ровным тоном.

— Сколько я был без сознания?

— Четыре дня.

— Четыре дня? — тупо переспросил я.

— Да. Счастье, что, когда это случилось, с нами был врач. Он сразу промыл и перевязал твою рану. А потом дал сонную настойку. Он сказал, что при должном уходе ты непременно поправишься.

Я слушал сестру, и меня не покидало ощущение, что с ней что-то не так: слишком невозмутимый вид и неестественно спокойный голос. Я не узнавал прежнюю Эстер.

— В чем дело, сестра? — Я взял ее руку. Пальцы у Эстер были ледяными. — Ты что-то скрываешь от меня?

Паузы между словами длились целую вечность. Однако говорила она убежденно и твердо:

— Врач осмотрел отца. И пришел к выводу, что с ним случился удар. Я не поняла всего, что он сказал, но, похоже, в том, что… что отца поразил Бог, сомнений нет.

Меня охватило глухое раздражение — разговоры о вмешательстве Провидения порядком надоели. Люди болеют, иногда их удается вылечить, иногда — нет. Но стоит ли во всем усматривать Божью кару? Разве это не одно из многих проявлений несправедливости нашего мира — хорошие люди болеют и умирают, а негодяи процветают?

— Это был диагноз врача? — поинтересовался я, стараясь не показать явного скептицизма.

— Ну, нет. Он назвал это… апоплексическим ударом. Но… — Эстер сжала мое запястье. — С учетом всего, что произошло здесь за последнее время, трудно найти иное объяснение. — Сестра порывисто вздохнула. — Вскоре после того, как доктор уехал, у отца случился второй удар, и… на этот раз он не выдержал.

Я уставился на нее, не зная, как задать следующий вопрос, ответ на который страшил меня.

— Ты хочешь сказать… он… он…

— Умер в ту же ночь.

На глазах у меня выступили слезы. Я опустил голову и снова подумал о списке моих потерь: Элизабет, моя юность, моя сила, а теперь отец… И вновь непрошеным гостем в памяти всплыли слова:

«Но простри руку Твою и коснись всего, что у него есть, — благословит ли он Тебя?»[20]

Я плакал.