Существо в тюремной камере вряд ли можно было назвать женщиной. По крайней мере, с первого взгляда я не понял, кто передо мной. Приподняв свечу повыше, я сумел разглядеть помимо темного силуэта несколько дополнительных деталей: черные растрепанные волосы и платье, в прошлом оно могло иметь какой-то цвет, но сейчас превратилось в мешковатое грязно-коричневое одеяние. Лица я не видел, но сообразил, что женщина сидит ко мне спиной на низкой деревянной скамейке. Вероятно, это исключение — сиденье в камере — было сделано с учетом положения, в котором, по утверждению самой узницы, она находилась.

Прежде чем заговорить, я несколько мгновений разглядывал Криссу Мур. Не знаю, что именно мне хотелось увидеть. Если бы она повернулась ко мне, может быть, я сумел бы прочесть нечто в этом движении, но узница сидела неподвижно, расправив плечи и выпрямив спину, словно каменное изваяние, и такая же безучастная, как стены, которые окружали ее.

— Крисса Мур?

Под сводами подземелья мой голос прозвучал глухо. Женщина в камере не шелохнулась.

— Мисс Мур? Меня зовут Томас. Томас Тредуотер. — Возможно, мне показалось, но она слегка шевельнулась. Хотя ни тревоги, ни смущения, которых можно было бы ожидать, я не заметил; если что и изменилось, так только ее осанка: плечи расправились еще больше, а спина сделалась еще прямее. — Я здесь от имени моего отца, Ричарда Тредуотера. И я желал бы выяснить, соответствует ли истине ваше заявление, что… — я запнулся, не в силах закончить фразу, — …что мой отец оставил вас с ребенком.

По-прежнему никакой реакции.

Я колебался, не зная, как лучше продолжить. Мне не хотелось, чтобы заключенные в соседних камерах слышали мои слова. Наконец, понизив голос почти до шепота, я добавил:

— Я знаю, что вы не ведьма. И знаю, что есть немало людей, верящих в подобные вещи, но я не из их числа. Моя сестра… она впечатлительная девушка. Все ее показания будут основаны исключительно на фактах. Эстер не способна на серьезную ложь, но это, однако, не означает, что сестра не может неверно истолковать некоторые вещи, которые видела.

Наконец-то мои слова вызвали реакцию слушательницы. Узница поднялась на ноги. Я впервые увидел, какого высокого она роста и какие длинные у нее волосы, спадающие до самой талии. И все же Крисса Мур не обернулась ко мне, но я и так знал — глаза ее пусты, а на лице застыло отсутствующее выражение.

— Надо сказать, я испытываю разочарование, — продолжил я. — И оно никак не связано с поступком сестры. Я горько разочарован в моем отце, и не потому, что верю обвинениям, которые вы выдвинули против него — о, нет, я не поверил им ни на миг, — а потому, что никогда не считал его таким дураком, чтобы поставить себя в положение, когда такого рода обвинения в принципе окажутся возможны.

Если не считать бессвязного бормотания, доносившегося из камеры, где спали пьяньчужки, в подземелье царила гнетущая тишина. Узница, казалось, внимательно слушала мои слова, но не намеревалась ни отвечать на них, ни даже толком повернуться в мою сторону. Я понимал, что, если хочу выудить из нее хоть что-то, нужно продолжать говорить, постараться задеть ее за живое и развязать язык.

— Уверен, сам факт, что мой отец впустил в дом шлюху — под каким бы предлогом это ни произошло, — свидетельствует о том, что уже тогда он был нездоров.

Наконец она обернулась. И набрала воздуху в легкие, будто собираясь заговорить.

— Нет. — Слово невольно сорвалось с моих губ, ибо передо мной стояла девушка, которую смело можно было бы назвать новой Евой.

Копна спутанных темных волос, обрамлявших ее высокий лоб, крупными локонами рассыпалась по плечам и волной спускалась на грудь. Несмотря на растрепанный вид и мешковатую одежду, было видно, какая Крисса Мур статная и какие точеные у нее формы.

Длинная тень скользнула по стене, девушка сделала шаг вперед и оказалась в круге света, падавшем от моей свечи, и я увидел лицо, которое могло быть написано старыми мастерами Флоренции или Рима. В мире рябых щек, вздернутых носов и толстых зобатых шей мало кто мог похвастаться такой чистой, сияющей белизной, словно озеро под луной, и гладкой, как шелк, кожей. У нее были высокие скулы, четко очерченные губы, прямой нос и слегка вытянутое овальное лицо, на котором застыло странное выражение: она была то ли напугана, то ли рассержена — что именно, я не мог сказать. Свеча у меня в руке горела тусклым неровным светом, но мне не составило труда представить, как большие темные глаза девушки могут вспыхивать яростью или презрением.

Я тряхнул головой. Похоже, моя фантазия разыгралась не меньше, чем у Эстер. Да, узница была красива, намного красивее, чем я ожидал. И все же Крисса Мур всего лишь жалкая обманщица — в лучшем случае, а в худшем — проститутка, запертая в тюремной камере, и будущая мать незаконнорожденного ребенка.

Ее голос, когда она заговорила, был похож на старинное кружево — образ сам собой пришел мне в голову: порванное и выцветшее, оно сохраняет свое изящество и красоту.

— Что вы имеете в виду — был нездоров?

Я чуть было не начал отвечать. Но в душе у меня снова всколыхнулся гнев, который я испытал, когда Крисса Мур сидела, повернувшись ко мне спиной, и упорно игнорировала мои вопросы. Некоторым образом — я только не знал, каким именно, — она стала причиной болезни отца, и я не намеревался обсуждать с ней состояние ее жертвы.

— Вас это не касается, — отрезал я, понимая, что выгляжу высокомерным болваном. — Все, что от вас требуется, — рассказать правду. Вы утверждаете, что между вами была связь. Мне нужно знать, действительно ли вы были близки с ним?

Последнее, что я ожидал услышать, это смех — звонкий и рассыпчатый, как серебряный колокольчик. Она издевалась надо мной. Я побагровел.

— Эй, мисс, не вижу ничего смешного! Клянусь честью, вы ответите мне.

Возможно, все дело было в приливе крови, но рана на бедре снова начала пульсировать, заставив меня вспомнить о собственной болезни. Теперь к ярости примешалось новое неприятное чувство, похожее на зависть — зависть при мысли о том, что руки отца ласкали эту теплую нежную кожу, сияющую в тусклом свете подземелья как дорогой фарфор.

Крисса Мур выставила меня дураком, и я ненавидел ее за это. Когда она отвернулась, я понял, что более не добьюсь от нее ни слова. Я оставил ее, решив больше не давать повода поиздеваться надо мной, и двинулся по коридору к камере, где, по словам констебля, находились Джоан и ее мать.

Запах, висевший в глубине коридора, показался еще более отвратительным, чем в той части, которая находилась ближе к лестнице: тяжелый и удушливый, как будто все крысы подземелья устроили здесь отхожее место. Бедняжка Джоан, ее вовлекли в это безумие, затолкали в вонючую дыру, чтобы задавать бесконечные вопросы, допытываться, подозревать и обвинять. Я снова твердо решил сделать все, что в моих силах, чтобы добиться ее освобождения.

В камере позади меня один из пьянчужек очнулся и, осознав, где находится, принялся изо всех молотить по решетке и орать:

— Диллон, принеси мне кружку воды! Или эля! И кусок сыра, да побольше! Эй, Диллон, слышишь меня?!

Похоже, дебошир был завсегдатаем тюремных застенков. Констебль, вероятно, тоже не первый раз встречался с подобными случаями внезапного пробуждения аппетита у своих подопечных, которых он подбирал на городских улицах, и не намеревался реагировать на его вопли. Но пьяный не унимался, разбудив, на свою беду, сокамерника. Тот даже сумел подняться на ноги и, залепив товарищу хорошую оплеуху, гаркнул:

— Заткни свою грязную пасть!

Разгорелась перепалка — обычная, освященная веками бессвязная болтовня двух пьяных дураков, перешедшая в драку. Теперь из камеры доносились звуки ударов, сопровождаемые визгом одного из участников и довольным рычанием другого.

Не обращая больше внимания на крики, я приблизился к самой последней камере и, вглядываясь в темноту, позвал:

— Джоан?! Миссис Гедж?!

Откуда-то сбоку потянуло сквозняком. Пламя свечи дрогнуло. Я прикрыл его рукой. Огонек был таким слабым, что почти не согревал ладонь. На мой зов никто не откликнулся.

Они сидели на полу в углу камеры, прижавшись друг к другу, как две испуганные птицы. Я подошел вплотную к решетке и снова позвал:

— Джоан!

Девушка свернулась клубком под боком у своей матери. Рядом с дородной и крепкой миссис Гедж дочка казалась совсем крохотной. Этот контраст между ними был извечной темой для шуточек у нас в деревне. Их сравнивали с жирной гусыней и чахлым воробьем. Но сейчас мать использовала свое необъятное тело, чтобы прикрыть им дочь. Я видел широкие бедра и массивный бюст миссис Гедж, из-за которого выглядывала макушка Джоан.

— Миссис Гедж? — обратился я к ней, надеясь расшевелить пожилую женщину.

Она не шелохнулась.

Смрад в подземелье сделался невыносимым. В первый момент я решил, что причиной всему грызуны, устроившие гнездо где-то неподалеку, но затем понял, что удушливый травянистый запах совсем не похож на тот, который окружал меня до сих пор, и исходил он из самой камеры. Я понятия не имел, чем так пахнет, но точно знал: мне это не нравится. Приблизившись вплотную к решетке, я приподнялся на цыпочки и поднял свечу как можно выше, вглядываясь в темноту.

Женщины спали. Я открыл было рот, собираясь позвать их, но тут мой слух снова заполнили вопли дерущихся пьяниц, такие громкие, что без труда могли бы заглушить звук последней трубы Судного дня. Нет, никто не может спать в таком шуме, если только он не глухой.

Я просунул руку со свечей между прутьями, отчаянно желая, чтобы огарок освещал чуть больше пространства, чем полфута у меня перед носом. И все же мне удалось рассмотреть круглое лицо миссис Гедж. Я заметил его неестественную бледность и странную неподвижность. Меня окатила волна ужаса, такого же всепоглощающего ужаса, который охватывает тебя на поле боя и шепчет в ухо: «Беги или умри!» Я вздрогнул, отпрянул назад и выронил свечу. Она погасла, и я оказался погребен в непроглядной тьме.

— Диллон! — заорал я.

Но тут же сообразил, что мой голос вольется в хор орущих буянов и лишь усилит сумбур. Я бросился бежать к мерцающей вдалеке одинокой желтоватой точке — свече, оставшейся гореть у подножия лестницы. Пробегая мимо камеры Криссы Мур, я старался держаться как можно ближе к стене. Свет почти ослепил меня, когда я взобрался на верхнюю площадку лестницы, не обращая внимания на жгучую боль в ноге. Я снова и снова выкрикивал имя констебля, пока он не явился на мой зов. Благодушное выражение на его лице сменилось настороженностью.

— Что стряслось? — спросил он, окидывая меня подозрительным взглядом.

— Гедж, мать и дочь! Не могу их разбудить! — задыхаясь, выпалил я.

Констебль нащупал связку ключей на поясе.

— Ну-ка, посторонись, — буркнул он и, проскочив мимо меня, припустил по лестнице.

Короткие толстые ноги Диллона с неожиданным проворством несли его по ступеням. К тому же, судя по уверенности, с которой он двигался, констебль видел в темноте не хуже летучей мыши. Я же едва поспевал за ним, цепляясь руками за стену и рискуя в любой момент оступиться и кубарем скатиться вниз. Диллон опередил меня. Добежав до последней ступеньки, я услышал лязг замка, увидел, как открылась решетка камеры в конце коридора, и большую тень, нырнувшую внутрь.

Я поспешил туда, но поймал себя на том, что замедлил шаг возле камеры Криссы Мур. Когда Диллон выволок в коридор крохотное безжизненное тело Джоан, рядом со мной раздался пронзительный крик. И возле решетки возникло белое как мел лицо. Вцепившись в прутья, она в смятении наблюдала за происходящим. Какой контраст с той надменной особой, совсем недавно насмехавшейся надо мной. Повинуясь внезапному порыву, я метнулся к ней и схватил за руки. Они были холодными, как лед, который зимним утром мне приходилось сбивать с колодезной цепи, прежде чем размотать ее и опустить ведро.

— Женщина, если тебе что-то известно, скажи мне! Ты причастна к их смерти?

— Нет! Я не ведьма, — ответила она. — Ты был прав, когда не верил в это. И я не шлюха. Тут ты ошибся. И еще в одном ты ошибся, — она прижалась губами к моему уху: — Ты слишком мало придаешь значения тем темным и злым силам, которые действуют в мире. Молись Богу, молись Ему! Проси, чтобы Он не оставил вас и ваш дом. А что касается меня, если хочешь узнать правду, обратись к Люси Беннетт. Она живет в Норидже на Рэмпинг-Хорслейн, за собором Святого Стефана. Люси сумеет за меня поручиться.

Я пропустил ее слова мимо ушей, снова подумав об отце:

— А ребенок? Что с ним?

Ее лицо мгновенно переменилось. Словно вы только что смотрели в открытое окно и вдруг кто-то задернул занавески и захлопнул ставни. Тревожное выражение исчезло, вернулась прежняя непроницаемая маска. Она разжала пальцы, выдернула их из моей хватки и, отступив, исчезла во тьме.