Женя стоял на ковре согласно наставлениям «Энциклопедии успеха»: живот подобран, глаза опущены, на котячьей морде тихая готовность незаслуженно пострадать. Когда его бранили за очередного «чайника», проникшего в редакцию, он покорно отвечал: «Виноват – исправлюсь! Не повторится! Разрешите вернуться к исполнению?» Когда-то парень служил в армии и заведовал чем-то съедобным, но его уволили за ненасытность. Недаром ходил такой анекдот. Армянское радио спрашивают: почему у прапорщика на правом погоне звездочки блестят, а на левом нет? Ответ: на правом плече он мешки с краденым выносит.

Прощенный после очередного прокола и отпущенный восвояси, Женя выходил из кабинета начальства с видом победителя, а в кругу ближних – уборщиц, курьеров и водителей – объяснял, ухмыляясь: «Пресса не должна отрываться от масс! Ишь ты, забаррикадировались от народа!» Эти обидные слова донес боссу водитель Коля, жестоко обыгранный охранником в карты.

– Вы видели человека, который был у меня в кабинете? – строго спросил Скорятин.

– Видел. Не слепой.

– А как он попал в редакцию?

– Пришел за льготной подпиской. Инна Викторовна приказала всех, кто за подпиской, пропускать.

– Какая подписка?! Какая Инна Викторовна?! Он же сумасшедший. Псих!! – сорвался на крик главный редактор.

– Сейчас у всех с нервами плохо. – Женя глянул с глумливым соболезнованием. – Луна в Овне.

– Какая, к черту, Луна? В каком еще Овне? Я требую, чтобы «чайников» в редакции не было! Никогда! Где вы болтались час назад? Я не мог войти в редакцию.

– Уж и в сортир отойти нельзя…

– Я вас уволю!

– Не вы меня брали – не вам увольнять, – ухмыльнулся наглец вместо самокритичного «виноват – исправлюсь».

– Что-о?! – взревел Гена.

– Я работаю не в редакции, а в дирекции, – примирительно разъяснил охранник. – Если у вас есть ко мне вопросы, обращайтесь к Заходырке.

– Да я вышибу тебя вместе с твоей Заходыркой!

– А это попробуй!

– Вон! – Скорятин жахнул кулаками по столу. – Во-он!

Женя победно хмыкнул и вышел подбородком вперед.

– Они все спятили, Ниночка! – Геннадий Павлович пожаловался девушке на фотографии, выдавил из упаковки валидолину, бросил под язык, откинулся в кресле «босс» и в изнеможении закрыл глаза…

…Шабельскому незадолго до изгнания тоже хамила уборщица. Откуда они, эти простейшие, все знают наперед?! Чувствуют, что ли, боковой линией? Он вспомнил, как перестала с ним здороваться консьержка в Сивцевом Вражке. При советской власти домов с дежурными было немного, а пенсионеров, мечтающих за пятьдесят рэ в месяц посидеть в теплой «сторожке», хоть отбавляй. Поэтому из хмурой массы трудящихся дежурные бабушки выделялись особой приветливостью, всячески стараясь понравиться жильцам. И вдруг интеллигентная Эмма Осиповна, в прошлом экономист-плановик, о чем она упоминала в самом пустячном разговоре, стала демонстративно отворачиваться при виде Гены. Почуяла, наверное, что он хочет бросить Марину – любимицу всего подъезда, никогда не забывавшую купить к празднику консьержке тортик.

…Завибрировал мобильник, скользя по глянцевой обложке с Карабасом Барабасом, похожим на президента.

Звонил прозаик Редников из «Палимпсеста»:

– Слушай, тут такое дело… Может, зря беспокою? Забегала твоя Алиса из «Мехового рая», спрашивала, заходил ли ты ко мне в районе трех.

– А ты?

– Сказал на всякий случай, что не заходил. Правильно?

– Теперь без разницы.

– Но она, по-моему, не поверила. Бабы ведь чуткие.

– Ее проблемы.

– Вот как? Значит, все порвато-разломато?

– Вроде того.

– Ну и правильно: не твой формат. Мне из лавки видней. Даже обидно за белую расу!

– Спасибо за бдительность!

– За это купишь у меня три книжки.

– Договорились.

…Ласская тоже не поверила ни в какие сюрпризы – ни с ожерельем, ни с кооперативом. Гена прежде не то что квартиру, носки без одобрения не покупал, а приготовив заранее подарки, никогда не мог дотерпеть до заветной даты, гордо раскалывался задолго до торжества. Но Марина сделала вид, будто верит. Исидор, наверное, подучил. А может быть, мудрый тесть посоветовал. Индийскую роскошь она так ни разу и не надела, передарила кому-то. А когда кооператив вдруг накрылся (квартиры отдали многодетным семьям, устроившим митинг возле Моссовета), жена даже не расстроилась, забрала пай и расточила.

Однажды вечером в квартире раздались короткие междугородные трели. Обычно трубку снимала Марина – мать звонила ей с дачи десять раз на дню. Но Ласская замешкалась в ванной, и Гена, отложив «Новый мир», ответил сонным голосом:

– Алло.

– Можешь говорить? – сквозь треск спросил Колобков.

– Могу.

– Третий раз звоню. Ты сам-то к телефону когда-нибудь подходишь?

– Вот подошел.

– Передаю.

– Это я, – сказала Зоя прерывающимся голосом.

– Как хорошо! – задохнулся он. – Ты… ты… позвонила… Как ты?

– Плохо. Я очень скучаю. Я умру. Приезжай!

– Конечно! Обязательно! Я тебя люблю! – вскричал он, понизив голос, ставший сразу подловато-таинственным.

– Приезжай, пожалуйста! – снова попросила она, задетая неуместной в разлуке секретностью.

Во время разговора послышался щелчок, и звук стал чуть слабее: так всегда бывало, если кто-то снимал трубку на кухне. Но конспиратор не решился оборвать разговор, боясь окончательно обидеть Зою. Потом он долго присматривался к жене, соображая: слышала или нет? Но Марина ничем себя не выдала. Призналась она много лет спустя, во время пьяной перебранки: мол, думаешь, забыла, как твои бляди домой мне названивали! Вскоре тесть пригласил Гену на обед в Дом художника и долго с усмешкой объяснял зятю, что у мужчины баб может быть навалом, сколько осилишь, а жена – одна-единственная. Человечество совершило два великих открытия: моногамный брак и гарем. Увы, наша европейская цивилизация не оценила удивительного изобретения чувственного, но мудрого Востока и теперь расплачивается кризисом семьи.

– Запомни: любовница для страсти, а жена для старости!

…Скорятин тяжко вздохнул, оживил монитор, глянул в почту и увидел письмо от самого Дронова. Так скоро? Впрочем, эти твиттерные мальчики без планшета на унитаз не садятся. Недавно губернатора сняли за то, что, балбес, наябедничал всему интернету, что на приеме в кремлевском салате червячка нашел. Вот дурак-то! Несколько мгновений Гена не отваживался открыть судьбоносное, без преувеличения, письмо, сидел и чувствовал, как тяжелеет затылок. Наконец решился.

Геннадий Павлович, зря Вы, коллега, «почистили» свою чудесную «Клептократию» перед тем, как послать ее мне. Та, которую я получил вчера, была острее, ярче, задиристее. Хорошо и честно! Власть должна знать, что о ней думает народ в лице его лучших представителей. И совсем уж напрасно Вы подписались псевдонимом. Ваш стиль перепутать ни с кем другим нельзя. Если опубликуете первый вариант статьи где-нибудь, я с удовольствием перечитаю. По-моему, Вы преступно относитесь к своему таланту: Вам надо писать, а не тратиться на редакционную рутину. Жизнь коротка. Вы старше меня и должны понимать это лучше. Заходите, если совсем станет плохо!

С клептократическим приветом,

Фон Дрон

Скорятин задохнулся от подлой невероятности случившегося. В глазах потемнело, а сознание заволокло дурнотой, какая бывает, если внезапно узнаешь о смерти близкого человека, с которым еще вчера обсуждал планы на отпуск.

– Су-уки! – заорал Гена и хватил по столу кулаком с такой силой, что треснуло стекло, а карандаши вылетели из малахитового стаканчика, как стрелы из арбалета. Опрокинув кресло, главный редактор выскочил из кабинета и промчался мимо Ольги, воздушной волной сметая со стола легковесные машинописные странички. От удивления секретарша выронила мобильник, откуда струился бархатный баритон: «Мы уедем, уедем…»

«К саблезубым медведям…» – срифмовал ошеломленный Скорятин на бегу и чуть не заплакал.

Кабинет Дочкина был заперт, но изнутри доносились Жорино хихиканье и дамское ржание. Во всей редакции так смеялась только Заходырка. Гена обрушился на дверь:

– Открой, скотина!

Веселье стихло, послышался совещательный шепот. Тогда Скорятин с размаху ударил ногой, оставив на фанеровке черный зигзаг от микропорки:

– Дочкин, открой! Я хочу посмотреть тебе в глаза, скотина! – И снова шарахнул ботинком, уродуя хлипкий шпон.

Из соседних кабинетов на шум выглянули изумленные сотрудники, но, увидав разгневанного шефа, юркнули в комнаты, как улитки в раковины. Гена стал колотить попеременно – ногами и кулаками. Боли он не чувствовал и остановился, когда заметил на текстуре розовые пятна от сбитых в кровь костяшек. Оценив раны, мститель сложил кулаки вместе и размахнулся, как дровосек, чтобы окончательно снести преграду. Вдруг дверь распахнулась, и он едва не въехал в лоб Заходырке.

– В чем дело? – величественно спросила она.

Глянув через ее плечо, он увидел заново накрытый журнальный столик, но вместо бутербродов с килькой на блюде возлежали бананы и виноград, а водку сменила початая бутылка «Абрау-Дюрсо». Того самого. В пепельнице дымилась тонкая дамская сигарета с красным от помады фильтром.

– Курить в помещении нельзя, – тихо упрекнул Скорятин.

– По праздникам можно, – улыбнулась гадина.

– И что же вы празднуете?

– Ваш уход, – ответила сволочь.

– Не вы меня назначали – не вам меня увольнять!

– Разумеется. Вас уволил Леонид Данилович.

– Врешь! Я ему сейчас позвоню.

– Соединить?

– Жора, зачем ты так? – Гена попытался поймать взгляд Дочкина. – За что?

Друг молодости молчал, ковыряясь в пустой банановой кожуре, лицо его мелко подергивалось, а вместо глаз были сгустки серой слизи.

– Идите к себе и успокойтесь! – почти ласково посоветовала Заходырка. – Будьте мужчиной! Истерите, как диатезный ребенок. Идите! Я сейчас приду…

Последние слова она произнесла с тем обещающим придыханием, с каким женщина обнадеживает мужчину, уходя под душ. И закрыла дверь, едва не прищемив бывшему главному редактору нос.

«Бред какой-то!»

Он повернулся и побрел к себе, медленно прошаркал мимо изумленной Ольги. Войдя в кабинет, постоял у двери, потом подошел к окну и удивился: перекресток был выморочно пуст, словно в ужастике Спилберга. Куда делись машины и люди? Тайна. Скорятин поднял опрокинутое кресло, а когда разогнулся, едва не упал: дыхание потерялось где-то в груди, а в глазах закружились черные мухи. Продышавшись, Гена осторожно сел за стол и стал с сожалением изучать расходящиеся лучами трещины на стекле, затем собрал в стаканчик карандаши и вгляделся в фотографию Ниночки.

«Вот и все, девочка моя! Но ничего страшного. Заслуженный отдых. Покой. Тишина. Никто тебя на части больше не рвет… Нирвана!»

В дверь заглянула Ольга:

– Нашли письмо из Тихославля!

– Где?

– Лежало почти на виду.

– Я сказала, как вы велели: «Черт, черт, поиграй да отдай!» – и сразу заметила… – выглянув из-за секретарши, объяснила Телицына.

Она была горда и счастлива, будто родила идиоту Дормидошину трех богатырей разом.

– Поздравляю! – Экс-босс равнодушно махнул рукой. – Когда в декрет?

– С понедельника.

– Удачи! Чтобы все обошлось…

– Я как из пушки рожаю.

– Пошли, пошли, пушка! – Ольга участливо посмотрела на шефа и увела подругу.

…Марина Вику еле выносила, два раза ложилась на сохранение. Так бы, наверное, и скинула, но Исидор привез из Англии какие-то безумно дорогие лекарства. О великодушии Шабельского долго шептались в «Мымре». При советской власти и в голову не залетало, что таблетки могут стоить столько же, сколько телевизор «Грюндиг». Накануне родов Гену услали в Донбасс, где начался бессрочный митинг шахтеров. Чумазые парни стучали касками по ступеням обкома партии и скандировали: «Долой! Долой! Долой!» К работягам выходил первый секретарь, обрюзгший мужик с фиолетовыми губами инфарктника, стыдил, напоминал, что зарплата у горняков больше, чем у него, хозяина области, но они злобно смеялись в ответ и орали: «Долой! Долой! Долой!» Марину из роддома забирали Исидор, теща и тесть.

Скорятин засмеялся и стал набирать домашний номер, но в кабинет по-хозяйски зашла Заходырка. Ее лицо, обычно бледное, как у вампирши с низким гемоглобином, оживилось, порозовев от шампанского. Глаза торжествовали. Казалось, сейчас она приоткроет ярко напомаженные губы, обнажит клыки, вобьет их в шею бывшего главреда и выпьет до капли его усталую кровь.

– Ну вот, теперь вы держитесь как мужчина. Нельзя так распускаться!

– Извините.

– Значит, все-таки общаетесь с Шабельским?

– Я? С чего вы взяли?

– Есть такая информация.

– Я, может, и общался бы. Но он со мной не захочет. Сами же знаете…

– А что вы передали ему сегодня через свою дочь, деньги?

– Я?! Какие деньги?! Ничего…

– Врете! Коля встретился с вашей дочерью, отдал пакет, а потом отвез к Шабельскому. По ее просьбе.

– Коля? Он не знает, где живет Исидор. Он при нем не работал. У нас вообще водители долго не задерживаются…

– Зато ваша дочь знает, где живет Шабельский. Он ждал ее во дворе и даже поцеловал. И часто вы через нее подкармливаете предателя?

– Это слежка?

– Нет, почему же, просто у водителей тоже есть глаза. Не замечали? Зря. Знаете, Леонид Данилович очень не хотел с вами расставаться. Добрый человек, а вы пользовались. Но когда сегодня он узнал, что вы якшаетесь с этим мерзавцем… В общем, вы свободны.

– Ерунда какая-то!

– Нет, не ерунда. Предательство – заразная болезнь. Зачем вы отправили Дронову свою статью?

– А вы зачем?

– Ее отправил Леонид Данилович. Это его право. Он издатель. Завтра же освободите кабинет!

– Почему мне говорите это вы, а не Корчмарик?

– У него много дел. Не до мелочей. Он возвращается в Москву. – Ее лицо по-девичьи посветлело.

– Ах вот оно в чем дело!

– Ваше выходное пособие. – Заходырка выложила на стол толстую пачку пятитысячных купюр. – Золотой парашют. Наличными, чтобы без налогов.

– А я думал, вы жадная.

– Я экономная. Будь моя воля, вы бы ничего не получили. Не за что! Скажите спасибо Леониду Даниловичу.

– Кому сдавать дела?

– Пока Дочкину, а там посмотрим. – Она протянула расходный ордер. – Сумму прописью. Дату не ставьте!

– Че-ерт! – выругался отставник, измазав бланк кровью, сочившейся из разбитых костяшек.

– Не бережетесь вы, Геннадий Павлович! – Заходырка брезгливо взяла двумя пальцами испачканный расходник. – А ведь мы могли бы стать с вами настоящими друзьями. Жаль!

– Еще не поздно…

– Поздно.

Мерзавка резко встала, усмирила ладонью подпрыгнувшую грудь и ушла. Скорятин проводил взглядом ее презрительно подрагивавшие ягодицы, потом все-таки позвонил Марине. Сначала тянулись долгие гудки, он хотел дать отбой, но жена наконец отозвалась снотворным голосом:

– Ну что тебе еще? Геноцид какой-то! Только уснула…

– Что делает Вика у Шабельского?

Ласская долго не отвечала, дышала в трубку, потом вымолвила:

– Сам-то как думаешь?

– Я сейчас тебя спрашиваю!

– Все-таки выследил. Я-то думала, тебя кроме этой рыжей проститутки больше ничего не интересует.

Геннадий Павлович вяло удивился: оказывается, куча отставного женского мяса способна на ревность, даже на бдительность. Хорошо еще, Марина не знает, что на самом деле выкурвила Алиса с этим индопахарем. Вот бы потешилась!

– Я не выслеживал. Мне сказала Заходырка.

– Ну и хорошо, что сказала…

– И что все-таки Вика забыла у Исидора? Он тоже ее первый мужчина?

– Совсем дурак?

– Объясни!

– Ты и так все понял.

– Нет, объясни!

– Девочка хочет видеться с отцом.

– Что?! С каким еще отцом…

– Высплюсь – поговорим.

Жена повесила трубку. Гена долго сидел, тупо слушая короткие гудки. В них угадывалось, как в колесном перестуке, бесконечно повторяющееся слово. Но какое?

…Исидор, в приталенном итальянском костюме а-ля «папаша Корлеоне», ходил по кабинету и убеждал, а спецкор, понурив голову, слушал.

– Генацвале, не дури!

Гена сообразил, что у Шабельского и Марины совершенно одинаковая шутливая манера переиначивать его имя на разные лады.

– Пойми ты, крокодил, у дочери должен быть отец. Должен! Ты вырос с отцом? Вот! А я без отца. Папа от инсульта умер, когда арестовали Фефера по делу космополитов. Папа был помощником у Фефера. А мама играла в театре у Михоэлса. И осталась без ролей. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Да, твоя Зоя – очень интересная… особа. Возможно, даже женщина твоей жизни…

– Откуда вы знаете?

– Знаю! Ты будешь всю жизнь раскаиваться, рваться сердцем назад, к семье. Она, кстати, это понимает…

– Кто?

– Мятлева.

– Откуда вы ее знаете?

– Я был в Тихославле.

– Зачем?

– Меня просила Марина. Зоя Дмитриевна все поняла и просила передать, что никаких претензий к тебе не имеет.

– Врешь! – Скорятин схватил шефа за галстук и потянул на себя.

Исидор, багровея, с трудом вызволил свой полосатый «Хермес» из побелевшей пятерни собкора, отдышался и положил перед подчиненным конверт с портретом Героя Советского Союза Константина Заслонова.

«С такой-то фамилией просто невозможно не свершить подвиг…» – думал Гена, вынимая из конверта тетрадный листок в клеточку, исписанный ровным красивым почерком, каким заполняют библиотечные формуляры.

Геннадий Павлович!

То, что мне рассказал друг Вашей семьи, совершенно меняет дело. К сожалению, во все обстоятельства Вашей семейной жизни Вы посвятить меня не удосужились. Напрасно. Все тогда было бы по-другому. Впрочем, майские грозы бурные, но скоротечные. К утру даже лужи высыхают. Желаю Вам счастья и обильного потомства. Дети оправдывают все, даже стыд. Ждем от Вас новых высокоталантливых статей, Ваша гражданская смелость всегда вызывала уважение. Привет от Ильи. Он возвращается на работу в музей.

З. М.

– Вот как было, Ниночка! Я не виноват… – прошептал он и нажал кнопку селектора.

– Оля, у нас есть что-нибудь вроде йода и пластыря?

– Ой, сейчас найду!