…Гена так и не смог объявить скорбно-заботливой Марине, что уходит к другой женщине. Намекнул безутешной матери, мол, в его семейной жизни возможны перемены, но та пришла в ужас, замахала руками, стала искать валидол и твердить, что покойный отец за такие мысли прибил бы сына. Она как-то сразу забыла, что всю жизнь надрывно и не без оснований ревновала мужа, даже тайком обнюхивала его рубашки на предмет «неверных» ароматов.

Пришлось дать Зое еще одну телеграмму. Он решил после девятин тихо, никому ничего не объясняя, уехать в Тихославль и оттуда написать жене: мол, будь же ты счастлива со своим Исидором, плодитесь и размножайтесь! Но не в лоб, конечно, а с помощью какой-нибудь язвящей аллегории, пока еще не придуманной. Алик впарил «двойку» жестянщику, честно снял свои пять процентов и отдал выручку. Спецкор написал заявление в кооператив, хотел сразу внести деньги, но ему объяснили: после решения жилкомиссии Моссовета. Готовясь бросить семью, он был терпеливо-многословен с сыном, чтобы Борька запомнил отца добрым, мудрым, заботливым. Если Ласская привлекала к брачной ответственности, не отвиливал, боясь подозрений, честно отрабатывал, но при исполнении супружеского долга нежно вспоминал благословенный ливень, колючий бабушкин тюфяк, запах сухого разнотравья и затихающую дрожь Зоиного тела. На телеграмму она не ответила. Зато Гена наконец дозвонился до райкома, получив краткий ответ: Колобков в командировке. Но придя утром в редакцию, обнаружил Илью возле своего кабинета.

– Здорово, сволочь! – буркнул гость.

– Я не сволочь. У меня отец умер. Заходи!

– А-а-а… Извини! – смягчился пропагандист, вошел, сел и стал с интересом осматриваться.

Особенно его увлекла висевшая на стене метровая лента туалетной бумаги с портретиками смеющегося Рейгана.

– Оттуда? – спросил он.

– Оттуда.

– Ни фига себе!

– Где Зоя? Почему она мне не отвечает?

– В Затулихе. В городе ей нельзя. Можно оторву?

– Возьми ножницы. Но только одного. А почему в городе ей нельзя?

– Все считают, что Суровцева из-за нее ушли, – объяснил Илья, отрезая себе веселого Рональда. – Ты понимаешь, что такое городок, где все друг друга знают?

– Представляю, – кивнул Гена, вспомнив одинокую «Волгу» под ливнем.

– На Зою теперь пальцами показывают, как на немецкую овчарку.

– Брось, я немец, что ли? Неужели так плохо?

– Хоть брось, хоть подними. Ты москвич. А все зло из Москвы. Слушай, у них что, в каждом сортире Рейган?

– Нет, только в редакционном. Передай Зое: я скоро приеду.

– Лучше пока не надо.

– Почему?

– По кочану! У Болотиной рак. После твоего «Многоженца» она упала на улице, отвезли в больницу, нашли опухоль, запущенную. Но разве кому-то объяснишь? Всё на Зою свалили…

– Она-то в чем виновата?

– Какого черта ты написал, что она собирала для Болотиной библиографию?

– Ты же сам говорил: об этом все знают.

– Знают. А печатать-то зачем? Все знают, чем муж с женой по ночам занимаются, но никто не орет об этом на улице. Елизавета, кстати, помогла Зое комнату получить.

– Я не знал.

– Ты много чего не знаешь. Рытиков тиснул в «Волжской правде» статью против Суровцева «Самодурство как стиль руководства». Раз пять на тебя ссылается. Не сам, конечно, написал, велел Пуртову. И знаешь, что еще он придумал?

– Что?

– Вызвал Вехова и предложил проводить заседания клуба «Гласность» в райкоме. Я – ответственный.

– Грамотно.

– Еще бы! Понял, как выкрутиться. Мол, посевную провалил, зато мыслю по-новому. А это важнее.

– И что?

– Ничего хорошего. Суровцев ушел по собственному, сидит у Болотиной в больнице. Говорят, узнать ее невозможно – после химии все волосы выпали. Скоро пленум обкома. Кадровый вопрос. Волков приедет – подчищать врагов перестройки. Народ волнуется. Хочет Петра Петровича выбрать на Девятнадцатую конференцию. Скандал. Обещают демонстрацию перед обкомом устроить. Милицию готовят на всякий случай.

– А кто будет первым?

– Рытиков. После твоей статьи он у нас теперь самый перестроившийся получается… Чудеса!

– Это хорошо или плохо?

– Мне – хорошо, ему нравится, как я доклады пишу. Области – каюк. Вот какую бучу ты замутил, человек с золотым пером! Что Зое-то передать?

– Я приеду. Скоро. Совсем.

– На развод подал?

– Конечно!

– Не тяни. В городе даже не показывайся. Побить могут. Дуй прямо в Затулиху. Понял?

– А позвонить ей можно?

– Нельзя. С космической станцией «Восход» связь имеется, а с Затулихой нет. Вот что бывает, когда группа «В» отстает от группы «А». С тобой-то, если что, как пообщаться? В редакции тебя не поймаешь.

– Запиши домашний.

– А ты разве дома живешь?

– Кооператив не готов… Отделывают.

– Можно я еще одного Рейгана отрежу? Рытикову.

– Валяй!

– А где у вас тут в Москве морс наливают?

Гена повез Илью в Дом литераторов, там им принесли большой заварной чайник с водкой, две чашки и блюдо разносолов. Вокруг густо сидели писатели, народ по большей части неказистый и обиженный. За каждым столиком кого-нибудь шумно ругали: редакторов, власть, жен, знаменитых собратьев по перу, социализм, климат, коммунистов, дефицит, Запад, прорабов перестройки, грандов гласности, евреев, антисемитов, немытую Россию…

Пьяный поэт Заяц, качаясь на стуле, как бедуин, повторял на все лады: «Суки, суки, суки, суки…» Потом с грохотом упал навзничь. Между столиками бродил краснолицый мужичок со шкиперской бородкой – председатель отделения Общества трезвости Гагаров. Он озирал народ с пристальной суровостью, время от времени подходил к кому-нибудь и строго спрашивал:

– Что пьем?

– Нарзан! – В подтверждение ему наливали из минеральной бутылки.

– А почему не шипит?

– Выдохся.

Шкипер выпивал, морщился, закусывал, разрешающе кивал и шел дальше. После второго чайника Илья объявил, что если Скорятин испортит Зое жизнь, то он его убьет. Гена поклялся не испортить и спросил:

– А почему все-таки один пистолет не заряжен?

– Ну тебя замкнуло. Ладно, давай рассуждать!

– Давай.

– Допустим, первый пистолет не заряжен. Теперь твоя очередь. Сможешь всадить пулю в лоб человеку с белыми от ужаса глазами?

– Не смогу.

– Вот и ответ.

– А если первый пистолет заряжен?

Колобков долго смотрел на журналиста с пьяной неприязнью, потом сказал:

– Вот за это я и не люблю вашу Москву!

– Вам, вам покрепче?

– Что? – очнулся Скорятин.

Оля разливала по чашкам коричневый чай.

– Геннадий Павлович, вы не забыли, через пять минут совещание! – с нарочитой озабоченностью напомнила секретарша.

– Какое еще совещание?

– Ну как же! – растерялась она.

– Ах, ну да… Потом, попозже…

– Понятно, – кивнула помощница, обиделась и пошла к двери.

– Она у вас что, двухмужняя? – тихо спросил Николай Николаевич, сопроводив оживающим взглядом вольноопределяющиеся ягодицы Ольги.

– С чего вы взяли?

– Когда в организме женщины соперничают два мужских семени, этого не скроешь. На чем я остановился?

– На пьянстве.

– Нет, до пьянства я еще не дошел. Мы говорили с вами о постмодерне. Будьте внимательней! Это важно. Так вот, почему вместо создания подлинно нового наше искусство с головой ушло в глумливую инвентаризацию сделанного предшественниками? Вы в театр ходите?

– Случается.

– Тогда скажите: Борис Годунов с ноутбуком, Офелия с фаллоимитатором, три сестры-транссексуалки – это что такое?

…Они как раз вернулись из театра, кажется, из «Табакерки». Смотрели спектакль «Кресло» – про разложение комсомола.

– Гена, нам надо развестись! – сказала Марина, раздеваясь.

У него закружилась голова: все разрешалось само собой. Он с трудом помрачнел, насупился и спросил:

– Ты так считаешь?

– Папа так считает. Он провентилировал в Моссовете. Жилкомиссия тебя зарубит. Второй кооператив нам не положен. Но если ты выпишешься – другое дело.

– Ты знаешь про кооператив?

– Смешной! Конечно, знаю.

– И давно?

– Позвонил Шабельский и спросил, какой этаж мы хотим. Я сказала: третий.

– Почему тебе позвонил?

– Потому что у нас, евреев, такими вопросами занимаются женщины. Генуся, мне нравится, что ты стал самостоятельным. Папа сказал: матереешь. И твои сюрпризы тоже очень милые. Это круто: вынуть из кармана ордер и сказать: «Сюрприз!» Мы съедемся в хорошую сталинскую «трешку» возле родителей. И второй твой сюрприз мне тоже понравился! – Марина вынула из тумбочки Зоино ожерелье. – Работа, конечно, так себе, туземная, огранка грубовата, но издалека – вполне.

– От тебя не спрячешь! – мутно улыбнулся он.

– Шпиона из тебя не получится. Додумался, балда, где спрятать: мама перечитывает Фейхтвангера каждый год, заканчивает последний том и начинает первый. Ты же знаешь.

– Угу. А когда?

– Что когда?

– Когда разводиться пойдем? – уточнил Гена, для достоверности зевнув.

– Не знаю. Надо заехать в суд, подать заявление, мол, не сошлись характерами.

– А этого достаточно?

– Наверное. Расскажу судье по-бабьи, как ты изменяешь мне направо и налево. Жутко хочется курить!

– Ну и кури.

– Ребенку вредно.

– Раньше ты на Борьку дымила – и ничего.

– Борьке и сейчас ничего. А вот Виктории Геннадиевне вредно.

– Какой Виктории?

– Ты же хотел второго ребенка, или я чего-то не понимаю?

– А ты уверена?

– Конечно, я была в консультации.

– Когда ж это мы успели, даже интересно?

– Главное – успели, а когда – не важно.

– Но ты же пила таблетки!

– Тогда уже не пила.

– Почему?

– У меня стали расти на ногах волосы.

– Они у тебя всегда росли.

– Не всегда! А теперь щетина! Гормоны шалят. – Марина провела мужниной ладонью по своей голени.

– Чувствуешь?

Волосы кололись, как сено бабушкиного тюфяка.

– …В полях запустение. Вы давно были на селе, Геннадий Павлович? – строго спросил «чайник».

– Бываю, Николай Николаевич, как же, бываю…

– Уму непостижимо: земля, ради которой мужик шел с вилами на барина, а потом с винтовкой на большевиков, не пахана, брошена, бурьяном заросла. А что едим? Жуть! Мясо новозеландское, окорочки американские, картошка израильская! Но главное зло – генномодифицированные продукты. Арбуз с крысиным хвостиком, а? Каково! Человек есть то, что он ест, не так ли? Если людей кормить такими арбузами, они в крыс и превратятся. Есть версия, что все животные – это одичавшие потомки разумных рас, которые злоупотребляли ГМО и превратились черт знает во что! Вам ясно?

– Ясно! – кивнул Скорятин и подумал про себя: «Гена модифицированный… Точней не скажешь…»

– Вы согласны с тем, что человечество гибнет? – строго спросил Николай Николаевич.

– Безусловно, – подтвердил главный редактор, размышляя о том, что люди портятся изнутри, так сказать, с изнанки.

«Хорошо бы всех вдруг вывернуть, как перчатки, и пустить на улицу…»

– А почему никто не бьет в набат, не задумывались? – давил «чайник».

– Очевидно, привыкли.

– Нет, Геннадий Павлович, тысячу раз нет!

– В чем же дело?

– Нас облучают.

– Что вы говорите? – живо удивился Скорятин и сразу сообразил: синдром Кандинского-Клерамбо.

Когда-то в перестройку он написал цикл статей о «карательной психиатрии» и усвоил кое-что из загадочной науки об умопомешательствах.

– Да, облучают! – подтвердил Николай Николаевич.

– Каким же образом?

– Очень просто. – Псих мудро улыбнулся, словно объяснял ребенку правила сложения. – Мобильный телефон. Импульс покорности через ухо проникает в мозг – и готово: ты – зомби!

– И давно нас облучают?

– Сорок лет.

– Минуточку, но мобильные телефоны появились… – Гена замолк, вспоминая, когда сам обзавелся «трубой», – лет двадцать назад, не больше.

– Правильно. А раньше по улицам ездили машины с надписью «Хлеб». И тоже облучали, но не так прицельно, поэтому люди еще задумывались о будущем.

– Почему «Хлеб»?

– Чтобы не заподозрили. Хлеб вызывает доверие на уровне подсознания. Помните, в кино бандиты ездили в фургоне «Хлеб»?

– Да, конечно.

– Это гениальный Володя Высоцкий нам сигнал посылал. Не поняли!

«Сумасшедший!» – окончательно понял Скорятин и мягко уточнил:

– А почему нас не облучали с помощью обычных телефонов, кабельных?

– Потому что релейная связь не передает импульс покорности, – ответил безумец так, словно ждал именно этого вопроса. – Вы физику в школе учили?

– Учил. А кто нас облучает?

– Они, – ответил Николай Николаевич и уставил желтый ноготь вверх.

– Понятно. Чем я могу вам помочь?

– Опубликуйте немедленно! – «Чайник» достал из папки листок бумаги с текстом, аккуратно написанным разноцветными фломастерами:

Открытое письмо Человечеству. Люди планеты Земля! К вам обращаюсь я, дети мои! Будьте бдительны и непримиримы! Смертельная угроза нависла над вами! Настоящее пожирает будущее! Откажитесь от мобильных телефонов!

Главный редактор, как и положено, внимательно прочитал воззвание, покивал, похвалил лапидарность и точность выражений, затем осторожно спросил:

– Николай Николаевич, я часто получаю письма от Великого Ведуна. Тоже разноцветные. Не от вас?

– Нет, – отводя глаза, отказался пришелец. – Но, возможно, пишет кто-то из наших.

– Ваши это – кто?

– Мы – «заботники».

– Ах вот оно в чем дело! – Скорятин вызвал Олю и громко приказал:

– Ольга Ивановна, отнесите текст Дочкину – и немедленно в номер!

– Лучше сразу в набор, – посоветовал псих.

– Да – прямо в набор.

– На шестую полосу, – подсказал осведомленный безумец. – Там дырка.

– Откуда вы знаете?

– «Заботники» знают всё и про всех.

– Да, на шестую. Немедленно!

– Хорошо! – кивнула она, по суровому голосу шефа поняв, что бумажку надо немедленно бросить в корзину.

– Спасибо! – Глаза старика благодарно повлажнели. – Человечество вас не забудет. Берегите себя!

– Постараюсь.

– После публикации обращения у вас будут неприятности. Могут угрожать, вредить, мстить, возможно, захотят убить. Спрячьтесь! Уезжайте! Вам есть куда скрыться?

– Да, пожалуй. Поеду в Тихославль.

– Отличное место! Один из филиалов Шамбалы. Есть мнение: именно там сакральный центр Земли.

– Что вы говорите!

– Да. Хотя лично я сомневаюсь. Когда опасность минует, я вас извещу.

– Каким же образом?

– Геннадий Павлович, вы, вероятно, так и не поняли, с кем имеете дело.

– Кажется, понял. Вы «заботник».

– Правильно!

Николай Николаевич встал и поклонился, приложив скрещенные руки к груди. При этом он сцепил вместе большие пальцы, а остальные растопырил наподобие крыльев. Получилось что-то вроде птицы.

– Запомнили? – спросил псих, шевельнув пальцами.

– Что?

– Жест.

– О да!

– Это сакральный символ Космического Орла. Если умру, моего преемника узнаете по этому знаку. Но в контакт вступите после того, как он пошевелит левым крылом. Не раньше. Левым! Не представляете, сколько теперь развелось самозванцев! Прощайте…

На пороге «чайник» остановился, оглянулся, подмигнул Скорятину и вышел.

Через минуту заглянула виноватая Ольга.

– Охранника ко мне! Немедленно! – рявкнул главный редактор «Мымры», наливаясь лиловым бешенством.