Когда они вышли от Зелепухина, стемнело: Тихославль померк, и лишь купола еще светились, ловя маковками последние лучи солнца. Воздух охладел, сгустился, и тяжелый темный ветер доносил запахи цветущих садов. Впрочем, к благородным ароматам примешивались и простодушные сельские веяния, вызывая некоторую неловкость перед дамой.

– Боже, какой закат! – вздохнула Зоя.

– Невероятный! – подтвердил Гена.

– Вы, конечно, устали?

– Ни капли! – с хмельной решимостью ответил москвич и пожалел, что не захватил бутылочку морса с собой.

– Хотите, покажу вам кое-что?

– Очень! – воскликнул Скорятин, мечтая о невозможном.

– Так чего же мы ждем?

– Наверное, Колобкова… – тонко улыбнулся спецкор.

– А при чем здесь Илья?

– В опереттах красавицы всегда ходят в сопровождении как минимум двух кавалеров.

– Во-первых, Илья не придет. После совещания его на всю ночь засадят за какую-нибудь справку. Во-вторых, мы с вами не в оперетте. А в‑третьих, я свободная женщина Северо-Востока…

– А я свободный мужчина!

– Геннадий Павлович, не надо начинать с обмана. Достаточно и того, что обманом все обычно заканчивается. Идемте!

Пока шли по городу, стало совсем темно. В те годы еще не знали роскоши ночных иллюминаций, когда арки, карнизы, лепные фронтоны, курчавые колонны, колокольни со «звонами» и «слухами» затейливо высвечены и подобны витринным драгоценностям на бархатных черных подушках. Тогда все было по-советски скромно: вдоль помрачневших улиц стояли темные приземистые дома, а сквозь серое кружево палисадников едва мерцали окна – воспаленно-оранжевые от абажуров или больнично-синие, если граждане смотрели телики. Над крышами высились силуэты храмов, похожие на богатырей в шеломах, изредка увенчанных ажурными крестами. Из подворотен с сонной угрозой брехали собаки, дорогу перебегали желтые кошачьи глаза, останавливались, с немигающим интересом смотрели на позднюю парочку и ныряли во мрак. По старой булыжной мостовой идти было трудно, особенно Зое на каблуках. Несколько раз она, шатнувшись, хватала Гену за руку и смущалась:

– Зачем я надела туфли? Я же всегда хожу на работу в тапочках. Очень удобно.

– И зачем же вы надели туфли?

– Из-за вас, конечно! Провинциальные комплексы. И костюм из-за вас напялила. А то бы подумали, что все мы здесь чернавки какие-нибудь. Ой!

Скорятин едва успел подхватить падающую Зою. Потом, соприкасаясь горячими лбами и жадно обмениваясь дыханием, они выкручивали из щели между камнями засевший, словно гвоздь в доске, каблук, который в конце концов сломали. Оставшуюся часть пути библиотекарша грациозно прихрамывала. Впрочем, Волга была уже рядом, за темным лугом.

– А вот и наша Языческая троица! – Мятлева показала на камни, торчавшие из травы, как покосившиеся печные трубы сгоревшей деревни.

Она скинула туфли и подвернула брюки. Гена из солидарности сделал то же самое, и они пошли по влажной, мягкой, холодящей ступни мураве. Луна, укрытая кисейным облаком, освещала им путь прозрачной полутьмой. Вблизи стало ясно: нет, это не кирпичные останки, а настоящие гранитные монолиты, вросшие в землю. Самый большой напоминал утолщениями тучную детородную женщину, а два других, поменьше, выглядели точно дети.

– Хм… Менгиры! – определил Скорятин.

– Вы и такие слова знаете?

– Ну да, писал про Стоунхендж.

– Вы были в Англии?

– Доводилось.

– Везет же людям! Знакомьтесь! Это – Лада, а это ее сын Лель и дочь Полеля, – объяснила Зоя. – Раньше думали, что Полель – второй сын, младший. Но Илья уверен: Полеля – дочь. Остатки святилища вятичей. Илья считает, до потопа тут была столица Гипербореи – Святоград.

– Извините, а старик Ной случайно не местный?

– Я тоже не очень-то во все это верю. Но Языческая троица очень древняя. В шестнадцатом веке прислали нового митрополита Гороховецкого и Тихославльского Евлогия. Он возмутился такой чертовщине на святой Руси, приказал вырыть камни, вывезти на середину Волги и бросить в воду…

– Зачем?

– С язычеством боролся. Илья же рассказывал. Полтысячи лет, как Русь крестили, а неплодные бабы мимо божьего храма толпой на Ладин Луг бегут – потомства просить.

– И помогает?

– Говорят, да. Надо сначала к Ладе прикоснуться, а потом к Лелю, если хочешь сына, или к Полеле, если – дочь. Потрогайте, не бойтесь!

– Я не боюсь…

Зоя взяла его руку и приложила к оглавью большого менгира. Гранит оказался шершавым, как пемза, и теплым. Потом она осторожно повлекла Генину ладонь к выпуклому животу каменной бабы. Поверхность стала гладкой, будто отполированной, и почти горячей.

– Представляете, сколько женщин гладили Ладу и молили о детях! Ну, Евлогий нанял землекопов из мордвы. Местные все отказались. Начали рыть. Сперва землю лопатами выкидывали, потом корзинами на веревках таскали, а до основания никак не дороются, камни вглубь шли и становились жарче. Когда гранит раскалился докрасна и задымилась одежда, мордва бросила лопаты, прыгнула в ладьи и уплыла домой. Евлогий тоже перепугался, велел завалить ямы, кроме одной, куда уже набралась и булькала вода. Сам он, потрясенный, затворился в церкви, молился неделю, а потом вышел к людям, объявил себя Великим волхвом Языческой троицы, расстригся и стал раскрещивать народ в горячем озере. Вода оказалась целебной – горбатых и скрюченных распрямляла. Пошел доход. Прознали в Москве, прислали дьяка Собакина со стрельцами. Он заковал безумного епископа в железа и увез в Соловки. Евлогий там и умер на цепи, в норе под крепостной стеной. А Троицу больше не трогали – боялись. Только озерцо завалили камнями и сровняли.

– Неужели правда?

– Конечно! Об этом даже в «Технике – молодежи» писали.

– Да, вообще-то, живот у Лады горячий.

– Ну, кого трогать будете?

– Полелю, пожалуй… – Скорятин положил ладонь на теплый шершавый камень. – А вы?

– Незамужним нельзя. А то ветром надует! – засмеялась Зоя. – Волгу бум смотреть?

– Бум, бум, бум!

Они дошли до обрыва, сели в траву и долго глядели в черный провал русла, не видя, но чувствуя движение большой реки: казалось, их вместе с берегом медленно влечет вправо. Из затона тянуло затхлой прохладой и живой рыбой, которая нарушала воду всплесками. Мигали в ночи смуглые бакены, похожие на большие пешки. Вдоль потустороннего низкого берега по невидимому шоссе пробирался крошечный, как жук, автомобиль, нащупывая путь длинными усиками света. Зоя сидела, положив голову на колени, и смотрела в даль. Гена с нежностью заметил, что профиль у нее тонкий, словно очерченный классическим пером.

«Должно быть, из уездных дворяночек… – подумал он. – А почему бы и нет? Не всех же извели. Вот и Киса Воробьянинов работал себе в Старгороде регистратором, пока его не сбил с толку кипучий Бендер…»

Скорятину захотелось обнять Зою, поцеловать, опрокинуть в траву… Желание было неодолимое и невыполнимое одновременно, что-то вроде влечения с балкона – вниз…

Вдруг посвежело. Ударил ветер. Луну и звезды заволокла косматая туча. На лоб упали холодные капли.

– Дождь!

– Разве? – удивилась она.

– Определенно – дождь! – повторил он и привлек ее ладонь к своему лицу.

– Точно! – Зоя тронула его мокрый лоб и вскочила. – Бежим! Сейчас ливанет!

И точно: темное небо вздрогнуло, зашевелилось, исказилось ослепительной судорогой – и на мгновение вокруг стало так ярко, что крест на ближней церкви высветился каждой своей завитушкой. Раздался оглушительный скрежет грома – и на землю рухнул ливень.

– Скорее! – закричала Зоя, захлебываясь дождевой водой. – Сюда часто бьет молния…

Держа обувь в руках вверх подошвами, они помчались по хлюпающей траве, а выбежав на дорогу, оказались по щиколотку в потоке, стремившемся по асфальтовому руслу. Клокочущая вода мутно отражала молочные вспышки молний.

– Куда теперь?

– Ко мне! – Она махнула рукой в сторону Гостиного двора.

Они побежали дальше, чувствуя, как тяжелеет, намокая, одежда. Вода слепила. Зоя с размаху шагнула в бочажок, вскрикнула и присела.

– Что случилось?

– Ногу подвернула. Какая же я сегодня невезучая!

Скорятин поднял библиотекаршу на руки и понес. Обхватив его за шею, она странно улыбалась. Казалось, ее залитое дождем лицо плачет и смеется одновременно. Гене показалось, что все это он уже видел в каком-то нежно запутанном черно-белом фильме. Странная встреча в случайном городке. Один день вместе. Нечаянное грехопадение. Разлука. Тоска по неопознанной любви, растянувшаяся затем на всю жизнь. В том кино героиня вроде бы тоже подвернула ногу, и герой красиво нес ее сквозь такой же грохочущий ливень. Мокрые, дрожащие от холода и страсти, они слились в поцелуе, едва найдя укрытие в заброшенном амбаре. А потом – параллельный монтаж: ослепительные молнии выхватывают из темноты молодые тела, которые с каждым раскатом грома становятся все смелее и обнаженнее. Наконец последняя, самая яркая вспышка, самый тяжкий удар – и крупный план невыносимого взаимного счастья… Затемнение. Волглый рассвет. Нагая юная женщина осторожно входит в туманную утреннюю реку. Герой смотрит на нее в щель между досками, улыбается небритыми щеками и закуривает…

Скорятин с разбегу остановился и поцеловал Зою в смеющиеся губы.

– Безумие какое-то! – прошептала она, отворачиваясь.

Перед Гостиным двором их обогнала черная «Волга», рассекавшая, словно катер, озеро, в которое превратилась торговая площадь. Машина сначала затормозила, словно хотела подхватить спасающихся от ливня людей, но потом, взревев и выбросив из-под колес грязные фонтаны, умчалась. Гена не придал этому значения, а Мятлева просто не заметила. Она прижалась к его мокрой груди и шептала:

– Что я делаю? Зачем? Зачем?!

А он вдыхал влажный запах ее тела и думал лишь о том, как принесет библиотекаршу домой, осторожно опустит на кровать, встанет перед ней на колени и будет неумолимо нежен. На минуту Гена вспомнил Марину, усмехнулся и забыл, жалея лишь о том, что оставил зубную щетку в садовом флигеле на полочке.

Зоя подняла голову, определяя направление тяжелого бега, и показала на купол уступчатой колокольни, мутневшей сквозь дождь. Туда! Наконец они добрались до блочной пятиэтажки, притулившейся у мощной монастырской стены. В доме светилось несколько окон.

– Второй этаж. Шестая квартира, – шепнула она.

Не чувствуя ноши, устремленный Гена взлетел по щербатой лестнице и остановился с тяжко бьющимся сердцем перед дерматиновой дверью с двумя железными почтовыми ящиками – зеленым и синим. К одному были прилеплены логотипы «Советского спорта» и «Волжского речника», второй оказался без наклеек.

«А и вправду: зачем библиотекарше выписывать домой газеты?» – подумал московский мечтатель и спросил хрипло:

– Где ключи?

– Не надо, – ответила Зоя и, отстранившись, нажала кнопку звонка. – Сосед откроет…

В квартире словно того и ждали: задвигались, зашумели, зашаркали. Звякнула цепочка, щелкнул замок. Дверь открыл взъерошенный жилистый дед в выцветших галифе и голубой обвислой майке. На загорелой груди сквозь седые волосы виднелась пороховая татуировка: сисястая русалка с якорем.

– Это еще что такое? – спросил дед, поглядев сначала на Гену, потом на Зою.

– Вот, ногу подвернула, Маркелыч.

– А-а… Ну тогда – заноси!

Старик повел их по узкому коридору, уставленному стеклянными банками, коробками и связками книг. Скорятин чертыхнулся, больно задев локтем педаль велосипеда, висевшего на стене.

– Осторожно! У нас тут тесно… – виновато шепнула библиотекарша.

Маркелыч толкнул незапертую дверь. Войдя в комнату, Гена уловил запах одинокого женского жилья – уютный, опрятный и загадочный. На окне висели голубенькие, в оборочку, занавески и стояла герань. Стол был застелен белой кружевной скатертью. Спецкор осторожно усадил пострадавшую в креслокровать. Она смущенно одернула задравшуюся блузку, отвернула брючину и потрогала ногу: щиколотка опухла так, что заплыли косточки.

– Больно?

– Немного.

– Сейчас лед приложу, – пообещал сосед. – Что ж ты, девка, так бегаешь? Не коза ведь.

– В лужу оступилась.

– Нечего ночью болтаться где попадя!

– Я город гостю показывала.

– Этому?

– Ну, я пошел… – кашлянув, объявил москвич.

– Куда же вы такой мокрый? – улыбнулась Мятлева, поглядев на пол, потом на спецкора.

Вокруг его промокших «саламандр» растеклась целая лужа.

– Извините…

– Раздевайтесь! За ночь высохнет. А утром я поглажу.

– Неловко как-то, – зарделся Гена, щекотливо теплея от надежды.

– Знамо дело. Пойдем ко мне, неловкий! Разденешься и ляжешь. Знаешь, какой у меня диван? Кожаный. Раньше в ЧК стоял.

– Вы там служили? – съязвил журналист, сникая.

– Батя комиссарил. Я-то по лоцманской части.

– Спокойной ночи, Геннадий Павлович! – с лукавым сочувствием молвила Мятлева.

– Выздоравливайте, Зоя Дмитриевна! – ответил Скорятин с заботливым укором.

В комнате у деда было тесно и скромно, почти как в кубрике: полуторная панцирная кровать, застеленная дешевым гэдээровским пледом, горка с разнокалиберной посудой, круглый стол под растрескавшейся клеенкой. На голом окне рос столетник в замшелом глиняном горшке, поставленном на треснувшее блюдо с кубистическим молотобойцем.

«Ни хрена себе! Фарфоровая агитка Чехонина!» – обалдел Гена.

По семейным обстоятельствам он немного разбирался в антикварном авангарде.

Но главным достоянием деда оказался просторный кожаный диван с высокой спинкой, откидывающимися валиками, полками, завитками из красного дерева, с мутной зеркальной вставкой, окаймленной перламутровой рамкой. На стене желтели старые портреты – сурового усача в кожаной фуражке со звездой и запуганной селянки в белом платочке. На древнем телевизоре стоял, прислоненный к бутылке, современный снимок болезненной женщины. Угол фотографии перечеркивала черная полоса. Вместо иконы в комнате царил парадный портрет Сталина, до 20-го съезда, очевидно, висевший в совучреждении.

Маркелыч откинул диванные валики, значительно удлинив ложе, бросил сложенную серую простынь и ватное стеганое одеяло.

– Раздевайся, страдалец, ложись!

Скорятин с трудом стащил с себя мокрую, прилипшую к телу одежду, особенно повозился с задубевшими джинсами и остался в одних трусах, почти высохших, видимо, от жара соблазна.

– Ишь ты, – хмыкнул лоцман, оценив ажурные башенки на исподнем у гостя.

Замшевую куртку, набухшую и отяжелевшую, Гена, горюя, повесил на спинку стула.

– Мда, накрылась шкурка-то, завтра колом стоять будет, – двусмысленно посочувствовал дед. – Ну, я пошел, Зойкину ногу посмотрю. Не дай бог – сломала. Гальюн, если что, налево.

– А душ?

– Объелся груш, – буркнул дед и вышел, погасив свет.

Спецкор расправил простынь, улегся под одеяло, но уснуть не мог: сначала из-за дрожи во всем теле, а потом, когда согрелся, мешала иная дрожь – влекущая. Из форточки, колебля полуоторванную марлю, сквозила прохлада, напоенная свежим покоем, какой охватывает природу после грозового содрогания. Радостный трепет передался и Гене. Он, замирая сердцем, осознавал: в Тихославле с ним, кажется, случилось то, отчего вся жизнь может измениться, как степь, вчера еще уныло неоглядная, а сегодня – ослепительно алая от раскрывшихся миллионов диких тюльпанов. Он видел такое преображение, когда летал в командировку в Джамбул.

Кряхтя, вернулся дед, доложил, что у Зои всего-навсего растяжение связок, и плюхнулся на кровать, отозвавшуюся пружинным лязгом. Лежали в молчании. Москвич несколько раз перевернулся с боку на бок и вздохнул.

– Это ты сразу брось! – утешил Маркелыч. – Такую девку знаешь сколько выхаживать надо! И то – хрен выходишь. Тут один райкомовский колобок, считай, уж год к ней подкатывается – и все мимо трюма. Ты поспи! Может, приснится что хорошее. Я-то сам, как жену схоронил, только во сне теперь по бабам и прыгаю. Умри она лет десять назад, я бы еще к кому причалил. Нет, домучилась, когда и мне в холодный отстой пора. Смолоду я по бабью-то ох и покаботажил! А Верка мне ревнивая досталась – до падучей. Аж пенилась! Вот и сквиталась…

– А Сталин вам зачем? – спросил спецкор, чтобы сменить тему. – Любите его, что ли?

– Любить-то мне его особо не за что. Он моему отцу десять лет без права переписки впаял. Понял, да? Но уважаю. Справедлив был. Собственного сына для отечества не пожалел. Так и сказал: я, мол, солдата на маршала не меняю!

– Он и отца вашего не пожалел.

– Это верно. Но и батя мой, пока самого не взяли, тоже народ к стенке только так прислонял. Идейный был. От Бога меня ремнем отучал. Мать креститься при нем боялась – сразу в ухо. А без веры – как без якоря. Вот и остался нам один Иосиф Виссарионович…

– А Ленин?

– Тоже вроде ничего, но картавый. Ладно, парень, давай спать – я утром на анализы записался. Помру с диагнозом…

Во сне Скорятин изо всех сил бежал по бесконечному перрону, догоняя набиравший скорость поезд, и старался заглянуть в освещенное окно вагона, чтобы разглядеть женщину, сидевшую в глубине купе. Она была похожа на Зою и Марину одновременно. Но понять окончательно, кто это, не удавалось: пассажирка, закрыв лицо руками, плакала. Внезапно платформа кончилась, Гена оттолкнулся ногами от края – и полетел…

…В дверь постучали, и Мятлева звонко крикнула:

– Подъем!

– А?! Что?

– Пионерская зорька.

Он приземлился, открыл глаза и обнаружил в комнате солнечное утро. Как встал и отбыл в поликлинику Маркелыч, спецкор даже не слышал. Зоя, осторожно ступая на обмотанную эластичным бинтом ногу, аккуратно складывала на стуле вычищенную и выглаженную одежду гостя.

– Вставайте, будем завтракать! – И вышла.

Скорятин оделся и, по возможности утишая неизбежные гигиенические звуки, посетил скорбный туалет с древним чугунным бачком, обметанным каплями конденсата. Потом он умылся на тесной кухне. Газовая колонка жутко шипела, а кран с резиновым наконечником выплевывал то ледяную воду, то кипяток. Стол в Зоиной комнате был уже накрыт. Библиотекарша испекла блинчики с изюмом, к ним подала густую желтую сметану в вазочке, а кофе заварила в старинной турке с костяной ручкой.

– Может быть, предпочитаете растворимый? – спросила она.

– Нет, не люблю химию.

Завтракая, он исподтишка осмотрелся. На стене полки с книгами, над проигрывателем портрет певца Юрия Гуляева, рано умершего от рака. Из-за шифоньера выглядывает спортивный алюминиевый обруч, в углу стоит педальная швейная машинка, над креслом-кроватью – фото в ракушечной рамке: девочка, трогательно похожая на Зою, сидит под пальмой на лавочке, приникнув к молодой грустной женщине с гладкой учительской прической. Внизу – белесая витая подпись: «Гагры, 1970 год».

– Вы? – спросил Гена.

– Я с мамой…

По тому, как она это произнесла, стало ясно: мамы давно нет на свете, а папа если и был, то сплыл. Расспрашивать Скорятин не решился, помня завет тестя: «С женщинами как с бабочками: главное – не спугнуть».

– Изумительные блинчики! – похвалил московский обольститель.

– Это так, на скорую руку. Приезжайте летом! Я с земляникой пеку.

– А вот и приеду! На работу не опоздаете?

– Нет, отпрошусь – нога болит.

Спецкору страшно не хотелось уходить, но он понимал: засиживаться нельзя. Если хочешь вернуться, уйди раньше, чем надоешь. Гена встал, откланялся легко, элегантно – с необязательной улыбкой на лице и тоской в сердце. Однако заскучал, еще не перешагнув порог. Зоя, хромая, проводила до двери.

– Когда уезжаете?

– Не знаю. Мне еще надо встретиться с Веховым.

– Будьте осторожны, он очень нехороший человек!

У подъезда на лавочке сидели три старушки. Одна, в панаме, похожая на телевизионную Маврикиевну, читала «Новый мир», две другие, в платочках, лузгали семечки. Рядом бродили куры и, склоняя набок головы, следили за шелухой, отлетавшей от впалых уст, гурьбой бросались на добычу, клевали, разочаровывались и снова с надеждой смотрели на пенсионерок, а те в свою очередь провожали московского гостя осуждающими взглядами.

…Булькнул мобильник – пришла эсэмэска от дочери: «Получила. Сп-бо!»

«Пжлста», – ответил отец и поискал сочувствия в добрых глазах Ниночки.

«На бабушку Марфушу похожа…» – решил он и нажал кнопку селектора:

– Слушаю, Геннадий Павлович!

– Оль, я бы пожевал чего-нибудь…

– Ясненько. Чай или кофе?

– Чай. Зеленый.