В дверь заглянула Телицына.

– Можно заходить? – спросила она с такой тоской, словно Скорятин был не редактором, а стоматологическим садистом с волосатыми ручищами.

– Жду вас с нетерпением.

В кабинет уже просачивались сотрудники и рассаживались вокруг длинного стола – каждый на свое исконное, годами насиженное место. Занять чужой стул считалось преступлением. Как в школе. Фаза входила в класс и первым делом бдительно озирала парты.

– Это еще что за географические новости? – грозно спрашивала она, заметив несанкционированную перемену мест.

– А он толкается! – плачущим голосом оправдывалась самовольница.

– Кто?

– Костоусов.

– Так, значит? – «Немка» брала толкателя за ухо и приподнимала. – А он больше не будет. Не будешь?

– Не бу-у-уду…

Серега Костоусов мужественно сносил экзекуцию, и его ухо пылало потом, как рубиновая кремлевская звезда. В 1990-е он занялся бизнесом, посредничал между «чехами» и военным заводом, распродававшим на металлолом импортные станки. Оборонщики что-то вовремя недопоставили, башибузуки обиделись и выбросили Серегу за пустые обещания из поезда на полном ходу. В морге его долго не могли опознать. Остались жена и две дочери. Младшую Веру Скорятин недавно «поступил» в Высшую школу журналистики, в обмен взяв на работу разбитную девицу, вроде как племянницу ректора – моложавого старика со шпионским прошлым.

– Не опоздал? – пугливо спросил Дормидошин, дожевывая на ходу.

– Где остальные? – рявкнул главный, глядя на часы.

– А сказали в три…

Гена, будучи рядовым сотрудником, сам не любил ходить на планерки, сначала под тяжкие разносы Танкиста, а потом под изысканные выволочки Исидора. Всякое начальство – источник повышенной опасности и несправедливых притеснений. Что поделать, иначе нельзя. Руководитель обязан быть недовольным. Всегда. Лишь порой, пробив тучу угрюмства, тонкий лучик благоволения может коснуться избранного, но не часто, нет: похвала развращает подчиненного, как женщину – бесперебойные подарки.

Возглавив после падения Шабельского «Мымру», Гена решил воплотить мечту каждого журналиста, вышедшего в начальники, – переустроить жизнь редакции на разумных, честных, справедливых, творческих основах. Собрав трудовой коллектив, новый главный торжественно объявил, что отменяет унизительную слежку за коллегами: кто когда пришел и ушел с работы.

– Все мы люди взрослые и сами знаем, где быть, сколько и зачем. Мне нужны не усидчивые задницы, а думающие головы и пишущие перья!

– И в книге отмечаться не надо? – уточнил осторожный Козоян.

– Нет, не надо! Журнал посещений я отменяю.

В ответ реформатор получил шквал обожания, восторженный шепот в курилке: дожили, дожили до доброго царя! А через неделю в редакции нельзя было найти никого, чтобы поручить написать пустячную, но срочную заметку или отправить на задание. Даже дежурные по номеру исчезли, а мертвецки пьяная «свежая голова» Паровозов спал, уткнувшись в подписные полосы. Через месяц Гена в 10.00 лично стоял у входа и записывал в возрожденный фискальный гроссбух всех опоздавших и прогулявших, потом собственноручно собирал объяснительные и бюллетени, придирчиво разглядывая треугольные печати. Дисциплину удалось восстановить через полгода.

Сам настрадавшись от мелочной опеки начальства, Скорятин, воссев, пообещал: главная редакция отныне не вмешивается в политику отделов, не диктует темы, правит, не режет, не заворачивает тексты, полностью доверяя гражданской и профессиональной зрелости журналистов! Кончилось тем, что все как ненормальные ударились в маленькие и большие гешефты. Галантер в каждый номер совал материалы о том, что Молдавия должна вернуться в лоно матери Румынии, а в благодарность ему ящиками везли «Белого аиста» и звали в Бухарест на разные конференции. Бунтман выискивал во всех гениях Земли Русской еврейскую кровь, находил, даже в Пушкине, и радостно оповещал об этих открытиях читателей. Его звездным часом стала статья «Дмитрий Иванович Мендель». Ребята из общества «Охоронь» возмутились и принесли полемическую статью, где объясняли: мол, по деду великий русский химик был Соколовым, а фамилию Менделеев носил помещик-сосед, видимо, из выкрестов, так как виртуозно умел на ярмарке выменять за свою плохонькую кобылку отменного скакуна. Вот приходской священник Соколов в шутку и прозвал своего повзрослевшего сына, тоже обнаружившего склонность к негоциям, «Менделеевым». Так и пошло… Однако Бунтман, несмотря на доказательность, печатать текст отказался. Оскорбившись, добры молодцы набили журналисту в подворотне морду.

А Потнорук замучил всех статьями о голодоморе, устроенном параноиком Сталиным, причем если поначалу речь велась о сотнях тысячах жертв, то со временем дошло до десятков миллионов, и ненька Украина должна была по этой статистике обезлюдеть, как Марс. Подло обманутый дольщик Бермудов развернул в «Мымре» жесткую войну с недобросовестными застройщиками из фирмы «Капитель», а Солов обнаглел и стал материться как в рифму, так и белым стихом:

Показала власть кулак И пугает плахой. Нам не страшен ваш ГУЛАГ! И пошли вы на х..!

Кончилось совсем плохо: к Скорятину в кабинет вломились три высокогорных мордоворота и с нехорошей вкрадчивостью спросили:

– Э-э, в чем дэло, уважаемый? Мы тэбе отгрузили дэсять тонн зэлени. Гдэ интэрвью?

– Какое интервью?

– С Георгием Отаровичем.

– С кем-с кем?

– С Гогуладзе.

– С Тифлисиком? – ахнул главный редактор и вспотел ягодицами.

– С Георгием Отаровичем! – строго поправили абреки.

– А кто у вас взял деньги?

– Надын.

– У него и спрашивайте!

– Он сказал: тэбе отдал.

– Мне? Ясно. Разберемся и вернем…

– Или пэчатай, или двадцать тон давай. За обыду! – смягчились суровые дети ущелий.

Едва они ушли, взбешенный Гена метнулся по кабинетам, чтобы убить мерзавца. Надин был обнаружен во дворе, он восковой «полиролью» натирал бока новой «Тойоты», красной, как белье нимфоманки.

– Можно по собственному желанию? – без слов поняв, что стряслось, попросил негодяй.

– Можно! – кивнул Скорятин и ключом от кабинета провел роскошную борозду по безукоризненному капоту.

Напечатать интервью с самим Тифлисиком без ведома Кошмарика было невозможно. Большие люди попадали на полосы «Мымры» только с ведома хозяина. Позвонить и спросить тоже нельзя: заподозрит корысть, а еще хуже – двойную игру – и вышвырнет на помойку, как Исидора. Отказать бандитам – еще опаснее: подстерегут у подъезда и проломят голову битой. Гордого редактора «Земли и воли» так изуродовали, что теперь он ездит в инвалидной коляске, оборудованной мочеприемником. А какой мужик был – каратист, полиглот, оптовый покоритель дамских сердец. Никого не боялся. И на тебе! Особых денег у Гены тогда еще не было. Помучившись, он поведал о своем горе Марине. Она лишь покачала головой и без колебаний продала сарьяновскую «Женщину с дыней». Как раз хватило на то, чтобы откатить двадцать тысяч бандюганам и съездить с детьми в Эмираты.

Выгнав Надина, Скорятин навсегда прикрыл эру милосердия, объявив, что теперь ни один материал без его визы на полосу не попадет. Каждое интервью заранее согласовывается с начальством. Если кто-то будет использовать газету в личных целях, вылетит на улицу немедленно. Конечно, гешефты не прекратились, но стали скромнее и деликатнее. А на лице главного редактора навсегда застыло выражение геморроидального неудовольствия коллективом.

Гена сурово оглядел подданных. Вроде бы все в сборе. По правую руку сидел оживленный утренней рюмкой Жора и смотрел на шефа, как всегда, с избыточной преданностью. По левую руку – хмуро уставился на свое мутное отражение в полировке стола тощий Сун Цзы Ло. Дальше, по ранжиру, расположились заведующие отделами, обозреватели, корреспонденты. У двери, ерзая на стульях, млели от причастности к свободной печати стажеры с журфака. Все как один дебилы. Писать не умеют, читать, кажется, тоже.

– А Волов куда делся? – грозно удивился Скорятин.

– На «Эго Москвы» умчался, – дружелюбно донес Жора, – новые стишки поехал читать…

– Понятно. А Заходырка?

– Сказала, у нее нет времени… – не поднимая глаз, буркнул Сун.

– Это что-то новенькое! – нахмурился Гена. – Непесоцкого где черти носят?

– У Заходырки расходники вымаливает, – сообщил осведомленный Дочкин.

– Ну-ну…

Сотрудники переглянулись. Они давно с интересом наблюдали схватку главного редактора и генерального директора, гадая со спортивным азартом, кто кого уделает и как именно – нокаутом или по очкам. Может, еще и ставки гнут. Идиоты! Неужели не понимают: победит Заходырка – через месяц в редакцию набежит наглый молодняк, умеющий только тыкать пальчиком в айпад, курить, исследовать каталоги распродаж, планировать уикенды и обсуждать горнолыжные крепления…

Скорятин вспомнил, что собирался начать планерку с разноса, но кого и за что – забыл. Вот она, бессонная ночь! Да и снимок «нашей Ниночки» выбил из головы все мысли, как пепел из погасшей трубки.

– Что у нас с номером? – на всякий случай спросил он.

– Да вроде все штатно… – вяло ответил Сун.

– Замены есть?

– Есть.

– Расскажи, если не секрет!

– На второй полосе вместо «Мумии» идут, если не возражаешь, вирши Солова и интервью с Бухановым.

– С Бухановым? Это еще почему?

Сун опустил глаза. Гена хотел закатить истерику, но вовремя вспомнил, что сам распорядился: сенатор взамен обещал включить его в делегацию Совета Федераций, отправляющуюся в Новую Зеландию, а Скорятин там ни разу еще не был.

– Ладно, разберемся! – буркнул он примирительно. – Шапку придумали?

– Придумали. «Россия в откате». – Дочкин взглянул на шефа с интимной деловитостью.

– Неплохо.

– Солова ставим или нет?

– Ставим. Но без говна. Что еще?

– План следующего номера, – вздохнул Сун.

– Докладывайте!

«…Увольнять придется. Ничего не сделаешь», – слушая вполуха, Гена разглядывал соратников. – Заходырка, сука настольная, не отстанет. Дожмет. Но кого гнать?»

Сунзиловского? Он болеет. Наверное, скоро помрет. Да и как выгонишь Рыцаря Правды? Вспоминая те полудетские обольщения, молодые фантазии, Скорятин чувствовал себя дураком, женившимся заочно, возлюбив портрет, присланный лукавцами. А потом приехала суженая, жуткая, как эсэсовская садистка Эльза Кох, и началось… К тому же Сузиловский – единственный человек в редакции, на которого можно положиться. На Жору – нельзя: раздолбай, но обаятельный, вплетается в твою жизнь мелкими приятностями, вроде бы незначительными, а в совокупности неодолимыми. Ну кто, кто еще, увидев на тебе костюм, купленный в командировке на рождественской распродаже, воскликнет: «О брионнийший из хьюго боссов!» Кто еще элегантно и вовремя настучит на проколовшегося коллегу? Кто уговорит выпить, когда не хочется, а на самом деле – необходимо? К тому же Гена сам, можно сказать, на закорках втащил бесписьменного Жору в журналистику. А за ошибки надо расплачиваться. Нет, без Дочкина никуда…

– А День театра мы будем отмечать? – робко спросила Телицына.

– Я уже написал о Жмудинасе, – доложил Сеня Карасик.

– Как назвал? – очнулся Гена.

– «Арбуз из Парижа».

– Неплохо. Вот еще что надо: светлую рецензию на «Сольвейг» в Профтеатре.

– Нельзя! Это ужас! Сольвейг – нимфоманка, развратничает с троллями, – замахал руками Сеня.

– Знаю. Надо! – повторил главред, подняв очи горе.

Гена всегда так делал, если хотел намекнуть, что приказ получен из Ниццы. Полмесяца назад он забрел с женой на премьеру. Марина в буфете тут же закинула двести коньяка, потом в антракте усугубила шампанским. Во время натужной овации с истошно-лицемерными криками «браво!» она материлась и рвалась из рук мужа за кулисы, чтобы оттаскать за волосы Сольвейг – бездарную дочку худрука Профтеатра Захара Макрельского, страшную, как утро над Хиросимой. Режиссеру, видно, доложили, и заслуженный брехтозавр пожаловался в Ниццу, умоляя не давать в «Мымре» разгромную рецензию: у него, мол, больное сердце. О слабом здоровье Макрельского знали все: каждый год перед решающим заседанием жюри «Золотой маски» несчастный ложился в клинику на смертную операцию, но сразу вскакивал с одра, как только доносили: он снова лауреат. Хозяин, отдаленный родственник режиссера, со сталинской лапидарностью приказал Гене: «Похвали старого козла!»

– Я не буду писать! – истерически воскликнул Сеня.

«А Карасика на договор надо перевести… – подумал вершитель судеб. – Ну вот, одного, считай, сократили…»

– Давайте я напишу! – предложила Телицына.

– Не надо. Закажите Гоше Засланскому. Слепит как надо. Только не забудьте спросить, сколько он хочет за это денег. (Даром Гоша только «Семь-сорок» пляшет.) Понял, Жора?

– Понял.

Вполуха слушая Сузиловского, главред продолжал размышлять о кадровой проблеме. Телицыну тоже надо гнать: рассеянная и мечтательная до самозабвения. Однажды пришла на работу в пальто, накинутом на пеньюар: обдумывала новую статью. Но она мать-одиночка, к тому же снова беременна. Поговаривают, от Дормидошина. Бермудова тоже не тронь: у него тесть – хирург, делал Марине операцию, удалял женскую опухоль. Спас. Каждый раз, получив нагоняй за ошибку или невыполненное задание, зятек жалобно осведомляется о здоровье Марины Александровны. Кто еще? Расторопшина? У Гены с ней было. В командировке они крепко поужинали с местным начальством, а утром, к взаимному недоумению, проснулись в одной постели. У нее вокруг сосков растут черные волосинки. Большая редкость! У Каширской церебральный ребенок и муж в очередной депрессии. Печальный юморист Галантер – член Всемирного еврейского конгресса. Страшно подумать, что начнется, если его тронуть! Потнорук – просвещенный бандеровец, через него в «Мымру» текут денежки за сочувствие евромайдану. Недавно он под страшным секретом сообщил, что скоро в Киеве начнется снова большая буза и пойдут уже недетские суммы. Ампелонов – идейный гей, а «Мымра» как раз борется за права всех меньшинств. Началось это еще при Шабельском. Гена, воссев, пытался потихоньку свернуть ЛГБТИ-тему, но позвонил Кошмарик и отругал – мол, сначала с пидорами покончите, а потом за евреев возьметесь!

– Отличный материал про внука, зарезавшего бабушку. Поздравляю, Феликс Игоревич! – Гена бросил лучик благосклонности на Ампелонова.

В своем счастливом голубом супружестве тот являлся как бы дамой, но писал на удивление жестко, даже грубо, по-мужски.

– Спасибо, – зарделся Ампелонов.

– Но концовочку подшлифуйте.

– Хорошо.

…И Бунтмана не уволишь: единственный человек в редакции, умеющий писать фельетоны. Лысый, как Брюс Уиллис, Гугенотов в прошлом году женился на практикантке, бросил семью и взял ипотеку. Если останется без зарплаты, квартиру отберут, а молодая жена сбежит. Она уже два раза не ночевала дома, о чем страдалец поведал всем, заодно выспрашивая, как удержать в постели юную супругу, оказавшуюся ненасытной, будто электромясорубка. Паровозова уже выгоняли за пьянство. Получив выходное пособие, он поил редакцию три дня, а потом повесился в туалете на канализационной трубе. Хорошо, коммуникации в «Салюте» старинные, гнилая чугунина лопнула, дерьмо хлынуло вниз, на китайский трикотаж – едва откупились. Пришлось восстановить бедолагу на работе, чтобы не удавился по-настоящему. Кстати, Гена был уверен: «Паровозов» – тоже псевдоним, взятый, как бывает, в дурной молодости, а потом намертво прилипший вроде: Бермудова, Гугенотова, Надина, Расторопшиной, Помидорова… Ага, вот Помидорова-то и надо гнать. Ишь ты, цаца! Дедушка в Свирьстрое лютовал, а внучек но парижам разъезжает, лекции читает – с «долгим эхом ГУЛАГа» борется. Русский народ у него, видите ли, во всем виноват. А про деда-душегуба ни гу-гу. Гнать! Ну вот, двое уже есть. Достаточно, чтобы поговорить с Заходыркой и смягчить ссору. А у Паровозова, кстати, фамилия оказалась настоящая, родовая. Крепостной предок строил первую чугунку и, воротившись в свою деревню, с таким жаром рассказывал землякам о паровой телеге, которая сама по себе, шипя и свистя, едет по рельсам, что получил прозвище «Паровоз», а его потомки стали Паровозовыми. Надо бы турнуть и Дормидошина. Работает, как полупарализованный. Жена вышибла его из дому, узнав про шашни с Телицыной, однако время от времени валькирией налетает в редакцию, скандалит, грозит отрезать неверному уши и все остальное садовыми ножницами. Такой исход исключать нельзя: она как-никак цветовод-любитель, дипломант конкурса «Евророза».

– Геннадий Павлович, а в следующий номер вашу статью планировать? – спросил замответсека Фурин.

Он служил в «Мымре» с самого основания, был утомительно старомоден и предобморочно боязлив, обращался на «вы» даже к малахольному охраннику Жене, никогда не пользовался мобильником, к компьютеру не знал с какой стороны подойти, но именно на нем и держалась вся верстка.

– Какую еще статью? – похолодел Гена.

– В-вашу…

– Кто вам сказал?! – взревел Скорятин, метнув правым глазом молнию в Жору, а левым – в Сун Цзы Ло.

– Инна Викторовна, – бледнея, прошептал Фурин: больше всего на свете он боялся инсульта и пенсии.

– За газету пока еще отвечаю я, а Заходырка отвечает за то, чтобы туалетная бумага в сортире была. Жопу вытереть нечем! – побагровел главный редактор. – Вы мне лучше скажите, где шестая полоса?

– В работе…

– А должна быть на гвоздике! Почему нет?

– Снимали «Мумию». – Ветеран «Мымры» стал цвета кладбищенского алебастра.

– А теперь что?

– Сокращают «Гимн понаехавшим».

– Кто сокращает?

– Я… – кротко глянула Расторопшина, готовая безотказно принять любую кару, как некогда приняла в себя пьяное вторжение начальника.

– Поскорее… – поморщился он, помня о волосках вокруг ее сосков. – Что у нас там еще по номеру?

– Если сократим Королева, дырка на шестой полосе вылезет, – сообщил Жора.

– Большая?

– Тысячи три знаков.

– Как раз под некролог. Никто не помер?

– Говорят, Васильев плох…

– Допустим. А пока – что предлагаете из загона?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Жора. – У отдела культуры вроде что-то было…

– О чем?

– О потопе… – пролепетала Телицына. – Самотеком пришел.

– Потоп самотеком? Смешно. О чем там – в двух словах?

– Библейский потоп вроде как у нас в России был… – Женщина от ужаса схватилась за выпирающий углом живот.

– Где у нас? – уточнил Скорятин и подумал: «Наверное, будет мальчик».

– На Волге.

– Конкретнее.

– В Тихославле.

– Где-е?

– В Тихославле, – задрожала Телицына и с надеждой посмотрела на сонного Дормидошина.

– Срочно материал мне на стол!

– Понимаете… так получилось…

– Что получилось?

– Он затерялся.

– Найти! Кто автор, не запомнили?

– Нет…

– Фамилия мужская или женская?

– Мужская, но смешная…

– В каком смысле?

– Редкая.

– Колобков?

– Колобков… – помертвела Телицына, а коллектив посмотрел на шефа, как на Вольфа Мессинга.

– Мне на стол! Немедленно! Или ищите себе место!

– Да, конечно…

– Все свободны.

Ошалевший народ хлынул из кабинета, обсуждая телепатический дар босса. Остался только Жора и доверительно шепнул:

– Звонили из «Пилигрима»: есть две горящие путевки в Египет. Даром. По бартеру. Вылетать послезавтра.

– Подумаю.

– Заходырка перед планеркой вызывала к себе Сун Цзы Ло.

– Долго говорили?

– Полчаса.

– Кто еще про мою статью знает?

– Почти все.

– Херово.

– По рюмахе?

– Потом. Иди!

Дочкин вышел, а Гена горько замечтался. Послать всех и, никому ничего не объясняя, улететь с Алисой в Египет. Пусть бесятся Марина и Заходырка, пусть удивленно шушукаются сотрудники, пусть трезвонит взбешенный Кошмарик: «Где статья?!» Где, где? В Караганде! К черту всех! Солнце, море и любимая женщина рядом – вот он, рай!

А вдруг после смерти выяснится, что рай – это и есть бесконечный океанский пляж: на крупный белый песок мерно набегают легкие волны, настолько прозрачные, что можно сосчитать чешуйки на рыбьих спинках. Сколько хватает глаз, у воды блаженствуют нагие, юные, прекрасные люди. Их много, тысячи, миллионы, миллиарды… Одни купаются, другие загорают, третьи, проголодавшись, уходят в ближнюю рощу, срывают с веток и едят невиданные сочные плоды. А насытившись и воспылав, там же, под деревьями, прихотливо любят друг друга, содрогаясь в траве. И можно часами, днями, годами, веками идти берегом по щиколотку в теплой воде, смотреть по сторонам, узнавать знакомцев по земной жизни, разговаривать, смеяться, пить за встречу райское вино, терпкое, веселое, но не оставляющее тени похмелья. И снова брести по бесконечному песку, ловя обрывки разговоров и понимая всех, потому что там, у них, изъясняются на всеобщем языке, который ты, оказывается, знал в земной жизни, но никогда за ненадобностью им не пользовался. Чем дальше по берегу, тем удивительней встречные люди, они похожи на старомодных актеров из немых фильмов. Вместо длинноногих худышек с силиконовыми дарами, как у Заходырки, в волнах плещутся пухлые наяды вроде толстенькой Айседоры Дункан. Наверное, в раю человек просыпается в лучшей своей поре, в расцвете, в плотской роскоши. Нет-нет, иначе: он получает такое тело, о каком грезил перед зеркалом, страдая от несовершенства. Но в таком случае как узнать в сонме мечтательной наготы знакомых, близких, любимых, взаимно или безответно? А никого не надо узнавать. Надо просто идти по безначальному и бесконечному лукоморью, радоваться солнцу, жизни и вечности…

Решено: завтра – «Ревизор», послезавтра – Египет. А праздник мамалыги – к черту! Воодушевившись, Скорятин набрал номер Алисы. И снова: «абонент недоступен…»

Он сердито ткнул кнопку селектора.

– Слушаю, Геннадий Павлович!

– Где Телицына?

– Ищет письмо из Тихославля.

– Передайте этой растяпе: если не найдет, уволю вместе с зародышем!

– И про зародыш сказать?

– Нет, про зародыш не надо…