Февраль отшумел снежными вьюгами, зима передавала свои права марту. Весной еще не пахло, но под утро затянутые льдинками лужицы с талой водой дружно трещали под ногами горожан.

— Не знаю, как здесь, — заметила Екатерина, возвращаясь домой из магазина с продуктами в авоське, — а в Нагорное к этому времени может и жаворонок прилететь, и грачи облепят вербы и начнут ремонтировать прошлогодние квартиры — старые гнезда. И поднимется в душе такое… такое щемящее, радостное. …А в апреле уже и ласточки прилетят, в сенях примутся лепить свои жилища… Вот это весна! — снимая с головы шапку, а с плеч шубейку, тараторила Екатерина. — Какой шум поднимется, Господи!..

— Здесь уже поднялся, — хмуро заметил Иван Афанасьевич.

— То есть? — спросила мужа Екатерина. — Или секрет?… Забываю, Ваня, что ты у меня военный!..

— Какой секрет, весь мир на ушах! — воскликнул Иван Афанасьевич.

— Ясно, речь идет о Даманском… И что там?…

— Сегодня третье марта. Так вот, — начал вспоминать капитан-лейтенант, — с первого на второе семьдесят семь китайцев, вооруженные карабинами и автоматами Калашникова, переправились на Даманский и залегли на более высоком берегу острова…

— На еще мерзлой земле?!..

— В зимнем камуфляже… Их заметили и позвонили на вторую заставу «Нижне-Михайловка»… Начальник заставы — старший лейтенант Иван, мой тезка… Иван Стрельников… поднял по тревоге пограничников, разделил их на две группы… Одну возглавил сам, а другую — сержант Владимир Рабович… Тридцать два пограничника на двух автомобилях и одном «БТР-60» выехали навстречу гостям… Остановили китайцев. Стрельников, как и положено, спрашивает их: куда, зачем, кто разрешил?… Это, мол, сопредельное государство, русская земля… И приказал убираться восвояси… Вполне законно!.. В ответ один китайский военнослужащий, видимо, командир их, поднял вверх руку, что было сигналом… Раздались выстрелы…

— Боже мой! — воскликнула Екатерина и всплеснула ладонями. — И что?…

— И что… Наповал… Стрельникова и семерых пограничников… Из одиннадцати бойцов Рабовича остались в живых только двое — рядовой Геннадий Серебров и ефрейтор Павел Акулов, которого, уже раненного, китайцы взяли в плен…

— Мы же так верили китайцам! — покачала головой Екатерина.

— Поверю всякому зверю, а тебе, ежу, еще погожу, — покачал головой Иван Афанасьевич и продолжил рассказ: — Оставшийся в живых младший сержант Юрий Бабанский рассказал нам: «Через двадцать минут боя из двенадцати ребят в живых осталось восемь, еще через пятнадцать — пять. Конечно, еще можно было отойти, вернуться на заставу, дождаться подкрепления из отряда. Но нас охватила такая лютая злоба на этих сволочей, что в те минуты хотелось только одного-положить их как можно больше. За ребят, за себя, за эту вот пядь никому не нужной, но все равно нашей земли».

Но и этих не осталось бы в живых, если бы не пришли на помощь пограничники с соседней заставы «Кулебякины сопки» во главе с ее начальником старшим лейтенантом Виталием Бубениным. В тот день китайцы потеряли около двухсот воинов и остановились.

Была надежда на маршала Линь Бяо, который по итогам IX съезда КПК стал официальным преемником Мао. Сам маршал пытался укрепить свою власть, зная о крайне нестабильном положении «фигуры № 2» при Мао Дзедуне. Маршал искал поддержки и у СССР, был прямо связан с передачей разведывательной информации в Москву, в том числе и по конфликту на Даманском. В 1969 году началось восстановление партийного аппарата. Однако военные под командованием Линь Бяо не горели желанием добровольно сдавать свои позиции. Сам Линь Бяо участвовал в печально известном заговоре под названием «Проект 571», целью которого было в том числе и убийство Мао. Но заговор был раскрыт, а самолет, на котором Линь Бяо бежал из Китая в сторону СССР, рухнул при до сих пор не выясненных обстоятельствах на территории Монголии.

Странной оказалась война: с советской стороны — небольшие отряды пограничников, а с китайской — части регулярной армии. Со 2 по 15 марта воевали одни пограничники. А части советской армии стояли и ничего не могли сделать. «Это — пограничный конфликт», — говорили в Москве. Как так? Со стороны Китая воюют регулярные части, артиллерия, минометы, в том числе полк спецназа 49-й полевой армии, однако натренированные бойцы не смогли продемонстрировать приемы кунг-фу в полной мере из-за гололеда и теплой одежды, стеснявшей движения рук. А у наших воинов на вооружении — автоматы и пулеметы, ну, еще бэтээры были — и все! Кроме того, военные получили приказ: не поддаваться на провокации, огонь не открывать, обходиться исключительно собственными силами. Там китайский полк — пятьсот человек, а здесь — только те, кто остался с двух застав. «Как быть, если они стреляют, а ты должен с голой грудью идти на пулеметы?» — недоумевали командиры советской армии. Под Харбином располагался огромный палаточный городок Национально-освободительной армии Китая. Ночью прозвучала тревога. Солдаты были подняты с постели и поставлены в строй. Рядовой этой части Лю Кун, взятый в плен, позже рассказывал на допросе: «Нам вообще ничего не объясняли. Подняли 14 марта ночью по тревоге, в грузовиках перебросили на советскую границу. Я поразился: сколько там уже скопилось солдат — казалось, нас собирали со всей страны. Командир батальона выступил с речью: нужно очистить Чжэньбао от советских «ревизионистов». Он заявил, что, если русские побегут, мы двинемся дальше, займем Владивосток и Хабаровск, чтобы устрашить Брежнева «мощью китайского народа». Все кричали: «Слава председателю Мао!», но до острова не дошли — начался обстрел. Командира на моих глазах разорвало в клочья «Градом», из всей роты осталось в живых три человека. Целую неделю мы собирали куски тел и хоронили их в братских могилах. Если положить всех погибших тогда на Чжэньбао китайцев, трупы придется класть в три ряда. Доволен ли я, что остров стал китайским? Не знаю. Толку от него никакого».

Действительно ли военный конфликт с СССР был спровоцирован, потому что накануне девятого съезда КПК высшие военные чины Китая нуждались в масштабном, а главное — победном мероприятии, чтобы укрепить свою власть и получить как можно больше мест в ЦК партии?

Причин этого конфликта, как и последующих в этом же году нескольких небольших пограничных инцидентов, было множество. Ключевая — общие разногласия СССР и КНР.

Конец 1940-х годов и первая половина 1950-х справедливо называются «медовым месяцем» двух сторон, однако после прихода к власти Хрущева в СССР, смены внутреннего и внешнего курса отношения двух стран стали ухудшаться. Критика культа личности во внутренней политике СССР, «оттепель» со странами Запада, поддержка СССР Индии в китайско-индийском конфликте 1962 года, критика китайцами «советского ревизионизма», всяческие взаимные обвинения — все это создавало негативную динамику в советско-китайских отношениях. За видимыми разногласиями между государствами скрывалось самое главное — Китай при Мао Цзедуне не желал играть вторые роли в советско-американской конфронтации времен холодной войны. И если такая роль была возможна (с оговорками) при Сталине, то при Хрущеве об этом не могло быть и речи.

Мао также боялся влияния СССР на внутреннюю политику КНР, опасаясь, что люди, которые придерживались просоветских или более прагматичных взглядов, чем сам «великий кормчий», отправят его в отставку. Этим и можно объяснить появление явной антисоветской риторики в КНР, что не добавляло позитива в отношениях Москвы и Пекина.

Инциденты вдоль всей советско-китайской границы происходили еще с начала 1960-х годов, однако сам конфликт на острове Даманский, возможно, предопределило другое событие — ввод войск стран Варшавского договора в Чехословакию, и, как следствие, — боязнь китайского высшего руководства так называемой Доктрины Брежнева, что, по-видимому, окончательно подтолкнуло Пекин к более активным действиям весны-лета 1969 года. Боясь прямого вторжения со стороны СССР, власти КНР прибегли к тактике превентивного удара, мощной кратковременной демонстрации силы, чтобы лишить СССР инициативы в возможном конфликте.

Находясь долго на Дальнем Востоке и часто общаясь с мирными жителями, а также с воинами Национально-освободительной армии Китая, Иван Афанасьевич научился сносно говорить на китайском языке и даже читал китайские газеты, за что его особенно ценили в воинской части. И дома он всегда сидел, обложившись своими и иностранными газетами.

— И что там брешут? — по привычке спросила Екатерина, кивнув на газету в руках мужа.

— Смешно, — улыбнулся Иван Афанасьевич.

— Что — смешно? — не поняла Екатерина.

— Передовые статьи газет «Женьминьжибао» и «Цзефанцзюнь» называются «Долой новых царей!». Царем они называли Никиту Хрущева, теперь так называют Леонида Брежнева и Алексея Косыгина… И на них всех собак вешают за дела на советско-китайской границе… По их мнению (вздорному, конечно), двинутые кликой ревизионистов-ренегатов советские войска нагло вторглись на остров Чженьбао на реке Усулицзян, то есть на остров Даманский на реке Уссури, и открыли ружейно-пулеметный огонь по пограничникам Национально-освободительной армии Китая, убив и ранив многих из них…

— Вранье?

— Конечно…

— Так а что же наши, молчат в тряпочку?…

— Да нет, в «Правде» отвечают достойно, вот… — Иван Афанасьевич развернул газету. — Передовая хлестко называется «Позор провокаторам!». И правильно пишут!.. По словам автора статьи, «вооруженный китайский отряд перешел советскую государственную границу и направился к острову Даманскому. По советским пограничникам, охранявшим этот район, с китайской стороны был внезапно открыт огонь. Имеются убитые и раненые…» Все верно!..

— Не напрасно же газета называется «Правда», — задумчиво сказала Екатерина.

— Но самое интересное, что в китайских газетах советские войска показывают синим цветом, а свои — красным!.. Давно ли они стали красными?…

— Серо-буро-малиновые! — рассмеялась Екатерина и тут же поправилась: — Точнее, желтые!.. Это же надо так… А ведь еще вчера они были для нас свои, почти родные… Нет, надо больше думать о себе, о своих крестьянах и рабочих… А то живем в шорах: весь мир революционно настроен, все за нас… Вешают они нас с большим удовольствием!.. Неправду говорю?… Вспомни немцев или мадьяр!.. Да что они там, в Москве, сказками живут?…

Спустя два дня Екатерина проводила Ивана Афанасьевича на Даманский. На помощь пограничникам он повел пять бронетранспортеров.

— Скоро вернусь! — крикнул он Екатерине.

— Не задерживайся! — помахала она ему рукой.

Обстановка на границе становилась все серьезнее. На Даманский остров на вертолете прибыл начальник Иманского погранотряда полковник Демократ Леонов, а вслед за ним — подкрепление с соседних застав Тихоокеанского и Дальневосточного пограничных округов. Были усилены наряды на границе, развернута 135-я мотострелковая дивизия Советской армии с артиллерией и установками системы залпового огня БМ-21 «Град», на фоне которых пять бронемашин, которые доставил на Даманский капитан-лейтенант Званцов, казались игрушками.

Бронетранспортеры были переданы пограничникам, проверены стоящие на них пулеметы.

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, — водитель невысокого роста, смуглый сержант Иванцов, не только осмотрел хозяйским глазом машины, но и, казалось, ощупал их металлические борта. — Пуля не возьмет, а снарядами мы не дадим хунвейбинам баловаться… Оставайтесь, товарищ капитан-лейтенант, посмотрите, как мы можем их… — озорно смеясь, кивнул Иванцов в сторону расположения китайских войск, — причесать… Правда, причешем!.. Хотя причесок таких, как у нас, у них нет, — сокрушенно пожал плечами сержант.

— Как нет? — возразил Иван Афанасьевич. — А у их партийного вождя?! У Мао? Еще, какая прическа, поднебесная! — Званцов снял бескозырку и погладил свои волосы. — Может, это было в его молодости, а теперь… точно не могу сказать…

Сержант засмеялся.

— А что, я не подведу, — сквозь смех сказал он. — Лишь бы во время боя это порося, — стукнул он носком сапога по колесу бронемашины, — визжало бы и не глохло…

— Не заглохнет, техника проверена, надежная, люби ее — и она попрет хоть до самого Пекина, — успокоил Иван Афанасьевич сержанта, потом подумал немного и махнул рукой: — Хотя зачем нам их Пекин, у нас Москва есть, а также Владивосток… Был во Владивостоке?

— Не довелось, товарищ капитан-лейтенант, а так слыхал… Говорят, город нормальный…

— Когда все утихомирится, приезжай в гости, все главные места города покажу…

— Спасибо, непременно приеду, ежели командир отпустит… А когда под дембеля пойду, тогда… Тогда я сам себе господин… Приеду.

— Адрес я напишу… Сам-то откуда?…

— Я-то?… Я из Нового Оскола, небось, и не слышали о таком чудо-городе?… Это Белгородщина!..

— Как не слыхал?!.. Я из Красноконского района, это рядом с твоим Новым Осколом…

— Красноконск?!.. Так это же в двух воробьиных шагах от нас… Вот те на! — восхитился сержант, раскрыл от удивления рот и долго не мог закрыть. — Удача какая-земляка встретил? И где? На Дальнем Востоке! На краю земли! Скажи кому — не поверит!..

Китайцы выставили против наших пограничников 24-й пехотный полк численностью пять тысяч человек.

Середина марта выдалась по-весеннему солнечной и теплой. Начальник мотоманевренной группы 57-го погранотряда подполковник Евгений Иванович Яншин был вполне доволен-под его командованием находилось восемь бронетранспортеров, пять из которых были доставлены на Даманский капитан-лейтенантом Званцовым.

— Иван Афанасьевич, вы свободны, можете возвращаться во Владивосток, спасибо за доставленные машины, — сказал подполковник Званцову. — Они нам позарез нужны…

— Слушаюсь, товарищ подполковник, — сделал руку под козырек Иван Афанасьевич. — Машины надежные, не подведут… Ну, что они? — кивнул Званцов в сторону китайцев.

— Их не поймешь… Азия, Иван Афанасьевич! — ответил подполковник. … — Наши по громкоговорителям им на их же языке целое утро талдычат о братстве и дружбе, а они будто в рот воды набрали… Я же говорю — азиаты!.. У меня всего лишь сорок пять бойцов, а у них — армия!.. Но ничего, капитан-лейтенант, — не без иронии назвал воинский чин Званцова подполковник и кивнул, прищурив левый глаз: — Справимся…

Званцов и еще пять моряков, водителей бэтээров, стали собираться в обратный путь, однако попрощаться не успели: внезапно на китайской стороне загремели орудия. Противник стал обстреливать позиции советских пограничников. Сначала насчитали тридцать, а потом — шестьдесят стволов китайской артиллерии и минометов. Обстрел был интенсивным. Три роты, это от четырехсот до пятисот солдат пехоты неприятеля, пошли в наступление. Завязался неравный бой.

— А я что говорил? — подмигнул Яншин Ивану Афанасьевичу. — Они, — кивнул он в сторону китайцев, — на любую подлянку готовы…

Два бэтээра его группы были сразу же подбиты. Оставалась надежда на 57-й погранотрад полковника Демократа Леонова, усиленный четырьмя танками Т-62, который пытался атаковать китайцев у южной оконечности острова. К несчастью, танк Леонова был подбит. Полковник пытался покинуть загоревшуюся машину, но не успел — быт убит китайским снайпером.

— Зачем танки подошли так близко к китайским позициям?! — воскликнул Иван Афанасьевич — гибель полковника Леонова поразила его.

— Зато китайцам не позволили выйти на остров, — заметил Яншин.

— Вы правы, товарищ подполковник, — отстреливаясь из автомата, сказал капитан-лейтенант. Это были его последние слова. Шальная пуля прервала его речь. Иван Афанасьевич взмахнул руками и грузно упал на землю, автомат оказался под ним. «Господи, — вдруг подумал он, — как все быстро и просто…» И в тот же миг промелькнула перед его глазами вся жизнь, год за годом, день за днем: молодые года, влюбленность в Евдокию, потом Курильские острова, остров за островом, корабли, моряки, бои, оглушительные выстрелы. И вот теперь этот острый, нестерпимо горячий толчок в грудь, который внезапно оборвал всю цепь событий, бегущую где-то там далеко, далеко… И легкий взлет и полет в бесконечность, и полное равнодушие ко всему и ко всем, оставшимся на земле…

— Капитан-лейтенант… Званцов!.. Иван Афанасьевич! — закричал из своего укрытия подполковник Яншин. — Да не может этого быть!..

— Ах, товарищ капитан-лейтенант!.. Ну почему ты вовремя не уехал во Владивосток?… Все Курилы прошел, остров за островом, — и ничего, ни одна пуля не взяла, а тут… Тьфу!.. Героя не пожалели! — Иванцов, не стесняясь сослуживцев, горько плакал, склонясь над погибшим и рукавом комбинезона размазывая слезы по щекам. — Товарищ капитан-лейтенант. … Как же я теперь жить буду, один был земляк и того, гады, убили… Лучше бы вы, хунвейбины, в меня целились… Он же все Курилы прошел, от японцев их освобождал, и ни одна пуля… все мимо!.. Ты пол-Китая прошел, Порт-Артур брал… Слыхали про Порт-Артур? — повернул он заплаканное лицо к сослуживцам. Но те сурово молчали, у многих под скулами ходили желваки. — Порт-Артур!.. Он наш был, так отдали этим… хунвейбинам!.. И они отплатили нам за нашу щедрость, — кивнул он на погибшего Званцова. — Им позволь — они всех готовы переколошматить…

— Китайские солдаты не при чем, руководство страной у них куриной слепотой страдает, — вмешался в разговор офицер, держа снятую фуражку в руке, — не валите всех в одну кучу… А капитан-лейтенанту вечная память!..

Но Званцов уже не слышал этих слов офицера. Он легко подался, не на ноги, а всем телом, взлетел над землей и… полетел, видя с высоты, как моряки, пригнавшие на остров бэтээры, подбежали к своему командиру и подхватили на руки его бездыханное тело.

— Товарищ капитан-лейтенант!..

— Иван Афанасьевич!..

— Товарищ командир!.. О Господи!..

Иван Афанасьевич с высоты смотрел на гряду Курильских островов и удивлялся, увидев на одном из них Нагорное со знакомой ему с детства каменной церковью и деревянным, жалобно скрипящим при круговых поворотах ветряком рядом с ней, который отчаянно махал и махал полотняными крыльями. Их у него было ровно четыре — капитан-лейтенант запомнил это хорошо.

Под напором превосходящих сил противника советские солдаты вынуждены были уходить с острова. Китайцев оказалось абсолютное большинство. Подошел критический момент. И, нарушая указание Политбюро ЦК КПСС ни в кое случае не вводить советские войска в конфликт, командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал-полковник Олег Александрович Лосик приказал открыть огонь из секретных к тому времени реактивных установок залпового огня БМ-21 «Град» 135-й мотострелковой дивизии. Море огня поглотило злосчастный остров. Спусковой крючок полномасштабной войны между СССР и КНР не был нажат.

Слез из глаз вытекло меньше, чем воды в Тихом океане, но все равно много. Музыканты части играли похоронные марши, поэтому голоса Екатерины не было слышно, а она умела голосить — еще мать научила. Но здесь не деревня — не заголосишь, как того требует сердце, да и успокаивать тут же бросятся и не поймут, а ведь русская душа ярко заметна не только в песне, но и в плаче по родному и близкому человеку, ушедшему из жизни, особенно когда эту жизнь у него отняли.

Команда части все понимает, о квартире даже и намека не делают, никто ее отбирать не будет, но Екатерине она не нужна теперь. Привести в нее другого мужчину, пусть и в форме морского офицера, а таких желающих много, — она не сможет, да и Иван, хоть и на том свете, все равно роптать станет — никакими свечами хоть у его портрета в квартире, хоть в храмах Владивостока его не успокоишь.

Она долго стояла в траурной одежде на берегу Золотого Рога, всматривалась в противоположный берег острова Русский, вспоминала капитан-лейтенанта, его желание дожить до того времени, когда через залив будет перекинут широкий мост, соединяющий город с островом, с многочисленными фонарями, ярко горящими по ночам.

«Пусть мне сто лет будет, еле стоять на ногах буду, но чтобы мост был и остров очищен от всякой дряни, — не раз говорил ей Иван Афанасьевич. — Чтобы остров соответствовал своему гордому названию — Русский!»

Иван был уверен, да и она твердо верит в то, что такой мост будет здесь построен. Это так асе верно, как то, что наступит завтрашний день. Этого многие хотят, а жители города, и моряки, что в нем служат, и каждый человек страны, где бы он ни жил. «Они тоже хотят», — подумала она о многочисленных памятниках в городе и решила побывать возле каждого из них. вспомнить об Иване, о том, какой он был замечательный человек — мог бы, говорят, вовремя уехать с острова Даманский и тем самым спастись, но он остался там, не хотел уступать свою землю чужим. Он воин, русский воин!

Тот день закончился на берегу залива. Невысокие волны катились к ногам Екатерины, словно всхлипывая, плескались о камешки у ног и отступали, чтобы вновь и вновь совершать свои набеги. Последние лучи вечернего солнца блеснули в них и погасли. На следующий день шел теплый летний дождик, пригнанный ветром с просторов Японского моря. Чувство неопределенности вновь вывело Екатерину на улицы города. По ним она бродила бесцельно. Мысли ее возникали и дробились, как те волны у берега залива. Но одно она знала твердо: Владивосток придется докинуть.

У памятника Невельскому Геннадию Ивановичу она никогда не была, хотя все время собиралась побывать вместе с еще живым Иваном, но судьба решила по-иному. Четырехгранный обелиск с двуглавым орлом наверху, потом ниши и бронзовый бюст адмирала. «А почему не памятник во весь рост? — подумала Екатерина. — Адмирал достоин этого… Сахалин, как остров, вход в Амур со стороны моря, и город Николаевск-на-Амуре — это его достижения… Не напрасно же царь Николай Первый, имея в виду заслуги Невельского, написал: «Где раз поднят русский флаг, там он опускаться не должен». Об этих словах паря Екатерина уже слышала, но с удовольствием их прочитала еще раз.

Рядом с ней у памятника стояла пожилая женщина, судя по одежде, монахиня, с цветами в руках. Эти цветы женщина бережно положила к бюсту адмирала.

— Царство ему Небесное, защитнику земли нашей, — тихо сказала незнакомка, искоса взглянув на Екатерину, которая от смущения не знала, куда деть свои руки. — Вы нечасто бываете здесь? — почему-то вдруг спросила женщина.

— Да, второй раз, — созналась Екатерина.

— Муж умер?

— Погиб…

— В море?…

— На Даманском…

— А мой в море… Давно уже, — вздохнула незнакомка и сказала: — К Невельскому хожу как к могиле мужа… Правда, редко, когда приезжаю во Владивосток…

Разговорились, познакомились. Незнакомку звали матушка Пелагея. После гибели мужа она ушла в монастырь и приняла схиму. Тихо разговаривая, они вспомнили адмирала Степана Осиповича Макарова.

— Какой человек погиб! — перекрестилась и покачала головой матушка Пелагея. — На ледоколах по северным морям плавал… Погиб в японскую войну… Очень уважали его, даже те же японцы!.. Я читала и наизусть помню несколько строк из стихов молодого японского поэта Исикавы Такубоку, который откликнулся на гибель адмирала… Послушай… — И она стала негромко глухим голосом и даже нараспев читать:

— Хорошие стихи, — тихо сказала Екатерина, — прочувственные… Постепенно, беседуя, они подошли к памятнику Сергею Георгиевичу Лазо, сожженному, говорят, японцами в паровозной топке. Другие доказывают, что интервенты его сначала расстреляли, а потом сожгли… Все равно герой — молдаванин, а погиб за землю русскую. Матушка Пелагея рассказала Екатерине, что она где-то читала, какие слова Лазо бросил в лицо сторонникам старого режима:

— «За кого вы. русские люди, молодежь русская? — сказал он. подвергаясь смертельной опасности, тем, кто его окружил. — За кого вы?! Вот я к вам пришел один, невооруженный, вы можете взять меня заложником… убить можете… Этот чудесный русский город — последний на вашей дороге! Вам некуда отступать: дальше чужая страна… чужая земля… и солнце чужое… Нет, мы русскую душу не продавали по заграничным кабакам, мы ее не меняли на золото заморское и пушки… Мы не наемными, мы собственными руками защищаем нашу землю, мы грудью нашей, мы нашей жизнью будем бороться за родину против иноземного нашествия! Вот за эту русскую землю, на которой я сейчас стою, мы умрем, но не отдадим ее никому…» И ведь не отдали! — тихо воскликнула матушка Пелагея.

Затем они заговорили о путешественнике и писателе, прославившем Дальний Восток, Владимире Клавдиевиче Арсеньеве. Опять больше говорила матушка Пелагея.

— Большой человек, — сказала она, — действительный член Общества изучения Амурского края, Императорского Русского географического общества, Вашингтонского Национального географического общества, Английского Королевского географического общества и… да всех научных организаций не перечислишь!.. И люблю я Арсеньева как писателя! — продолжала матушка Пелагея. — Его книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» у меня настольные наряду со священными Старым и Новым Заветами… Читала я и его повести «Сквозь тайгу» и «В горах Сихотэ-Алиня»… Чудесный человек, именами таких людей и полнится культурное богатство земли русской…

Женщины встретились еще несколько раз, подружились. Спустя некоторое время Екатерина, сдав квартиру и все, что в ней находилось, командованию воинской части, покинула Владивосток — уехала с матушкой Пелагией на поезде «Владивосток — Харьков» в один из монастырей необъятной страны.